Чтение онлайн

– Предложение твое бессмысленно. Друг твой ворвался на женскую половину моего дома. Он заслуживает смерти. Преступление его нельзя искупить и золотом, а тем более старым, потертым ковриком.

– Но об этом коврике,- сказал француз, - марабу из Айн-Грасефии и мадам (он поклонился Амине) рассказывали необыкновенно интересные вещи.

Башир обмахнулся веером:

– Ты не понял этих рассказов.

– В самом деле?
– сказал француз.
– Тогда оставим этот разговор.

Я вздохнул облегченно. Француз скрестил руки на груди. Веер Башира порхал быстрее птицы.

– Даю тебе за коврик сто франков, - сказал Башир.

Француз любезно улыбнулся:

– Не посоветуешь ли мне, как истратить эти деньги в твоем доме?

– Кроме того, - медленно прибавил Башир,- я мог бы, пожалуй, дать тебе свободу.

– Мы с моим другом, - сказал француз, - один человек! Трудно сказать, глядя на моего друга, что он нуждается в дополнении, однако мы - сиамские близнецы.

Веер Башира реял быстрее ласточки.

– Ты предъявляешь смешное, нелепое требование, - закричал он. Положим, я соглашусь и получу коврик: но разве он станет тогда моим? Ты помнишь, что говорили Амина и твой марабу из Айн-Грасефии? "Воровством, а не покупкой".

Француз пожал плечами.

– Если ты так думаешь, - сказал он, -советую тебе отказаться от сделки. Это моя прямая обязанность.

– И откажусь, - закричал Башир, и быстро замелькавший веер скрыл его лицо.

Внезапно веер с треском захлопнулся, сник, как подстреленная птица, и замер в руке Башира.

– Хорошо, - сказал он.
– Пусть будет по-твоему. Пиши в отель, чтобы прислали ковер. Если ковер будет тот, какой я имею в виду, - заметь себе хорошенько, - если он будет тот самый, отпускаю тебя с твоим другом этой же ночью. Это мое слово! Слово Башира, сына Абдаллы.

Я дрожал от головы до пят, словно был болен трясучкой. Итак, никакой надежды! Никакой, никакой надежды! Оба европейца чудом выскользнут из лап великого омрачителя радости. Мы тут с, Аминой останемся одни, в цепких объятиях смерти.

Я видел, как французу подали письменные принадлежности и он написал записку. Я видел, как во сне, что один из слуг Башира вышел из дому в гущу ночи, и целый час после этого я прожил в черноте и пустоте. Но внезапно я вернулся к жизни.

Посланный Башира возвратился и отчитался перед своим господином. Я не слышал слов Башира, я слышал его рычанье:

– Ха-ха! Так я и думал. Наглая брехня!.. Ковра в гостинице не оказалось! Я дал слово освободить тебя с другом. Вот мое последнее слово: раньше, чем зайдет солнце, он съест свой ужин, поджидающий его со вчерашнего дня, а ты вернешься в мой колодец. Ты, Амина, и ты, Ибрагим, сын Салиха, будете тому свидетелями, но пусть вы пережили множество ночей, тысячу второй ночи вам не пережить!

Рассвет на дворе брезжил сквозь пальмовые листья, как родниковая вода пробивается через зеленую изгородь. Йя хасра! Напрасно я боялся, что нам с Аминой придется одним вступить на последнюю дорогу. То же путешествие было обеспечено французу и англичанину, но мне от этого было не легче.

VIII

Коврик и клад

Они оставили далеко за собой последние пальмы Тозера. Дальние кроны их четко вырисовывались на небе, как пучки застывших перьев. Кругом раскинулась пустыня с тройным созвучием красок: желтой, красной и белой. Далеко, далеко на севере, между пылающей пустыней и пламенным небом, легла тяжелая пурпурно-голубая тень. То были горы.

Оба верблюда, покачиваясь, плыли по пескам, то громоздившимся в холмы и дюны, то растекавшимся в долины. Своеволие переменчивых ветров вылепило рельеф пустыни. Ветер и солнце были владыками этого кругозора - ужасного, бесплодного, почти неправдоподобного кругозора! Оазис со своими тысячами пальм походил на коралловый остров в окаменевшем море, но это море могло проснуться каждую минуту и душными песчаными волнами захлестнуть островок зеленой жизни.

Но перед верблюдами светилось и мерцало настоящее озеро в песчаном море. Громадная голубая поверхность, зыбь тысячи волн и словно переливчатая игра пены. Откуда в желтых песках это водное зеркало? Как зовут это прохладное озеро, заброшенное в пустыню? Зовут его озером Смерти. Волны его не плещут, не разбиваются пеною и не дают прохлады. Все это было обманом зрения, все озеро было миражем, возникшим из белой соли, ила, песка и беспощадного солнечного света, озера, наколдованное дьяволом,- Чертово Купанье, как говорили арабы.

К этому озеру, покачиваясь на мягких войлочных подошвах, приближались верблюды, ныряя то вверх, то вниз, по грядам песка, все ближе и ближе к заманчивому голубому мерцанию, ускользавшему по мере приближения.

Один верблюд ступал тяжело, и веки его были опущены еще ниже, чем у обыкновенных верблюдов. На спине его сидел пергаментно-коричневый всадник с длинными голыми ногами, одетый в невероятный подбор желто-белых лоскутов. И у него, как у верблюда, были опущены веки. Время от времени он косился на свернутый коврик, прикрепленный к седлу другого всадника. Филипп Коллен попытался беседой скоротать длинный путь.

– Я забыл спросить у тебя одну вещь. Не можешь ли ты разъяснить исчезновение моих друзей?

Марабу молчал.

– Я сделал все что мог, но не могу похвалиться результатами. Не знай я своих друзей - я бы уже беспокоился. Они всегда изворачиваются. Но нет ли у тебя каких сведений?

Марабу молчал.

– Вчера ты говорил, что друг мой Грэхэм вступил в тень великой опасности тысячи ночей. Что это значит?

Марабу молчал.

– Я понимаю: ты боишься повторением испортить хорошую шутку. Но я сегодня в разговорчивом настроении. Настоятельно прошу тебя ответить: что означает опасность бесчисленных ночей? Иначе...

Филипп Коллен показал на ковер.

Рот марабу искривился ненавистью:

– Коврик твой. Можешь сам спросить джинна.

– Спасибо. Но это превосходит мои силы. Спроси у джинна ты.

– Это немыслимо: коврик твой.

– Я одолжу его тебе, старый пустынник.

– Ты говоришь глупости. Духи пророков подчинены пророкам. Когда коврик опять будет мой...

Глаза марабу вспыхнули. Голос звучал хрипло.

– Когда обманом, хитростью и кражей ты вновь завладеешь ковром, боюсь, что ты будешь менее сговорчив. Потому-то прошу тебя немедленно навести справки у ковра.