Твоя... Ваша... Навеки
Шрифт:
Выходит, я закуска?
Не самая красивая, не самая желанная, но… голодному не до кулинарных изысков.
— Сколь полагаю, мое мнение тебя не волнует?
— Нет, — небрежно огладив бедро, ладонь движется обратно, и я едва ли не физически ощущаю, как волчица начинает млеть под прикосновениями этими, исполненными в большей степени чувством необходимости, нежели истинной страсти. — Какое мнение, о чем ты вообще говоришь? Вспомни еще, что ты честная нетронутая девица, которая должна отдаться только мужу и только в первую брачную ночь.
— Я могу просто и без затей вцепиться тебе если не в горло, то в руку и…
— Хотела бы вцепиться по-настоящему — вцепилась бы уже давно, — Клеон подается ко мне, тянет вверх юбку, забирая ткань в неудобные складки. Голос его звучит тише, тяжелое дыхание обжигает щеку, и я вдруг ловлю себя на совершенно безумной мысли, что была бы не против, поцелуй он меня. Как в тот раз, во время пикника. — Рианн, давай не будем разводить лишнюю демагогию там, где без нее можно прекрасно обойтись. Признай, что мы можем быть полезны друг другу.
Волчица соглашается.
Инкуб полезен. Он рядом и готов дать волчице то, что ей нужно, чего она ждала так долго.
Он свой, он принадлежит ей, и волчица не допустит, чтобы он искал эту пользу в другом месте, у другой женщины.
Ладонь легко проникает под поднятую юбку, пальцы вновь скользят по ноге, опускаются на внутреннюю сторону бедра. Кромка чулка границей, напоминанием о возможности остановиться, прекратить безумие это, пока не поздно, но Клеон преодолевает ее, склонившись ко мне, позволяя чувствовать его близость, однако не прижимаясь ко мне, не давая ощутить кожей кожу, тяжесть мужского тела, жар пылких поцелуев. Я стискиваю край сиденья, когда пальцы проникают под тонкую ткань белья, по последней принятой в Лилате моде, слишком открытого, чтобы явиться сколько-нибудь существенной преградой.
— Нас могут заметить, — шепчу, заполошно оглядывая часть дороги, тротуара и оград домов, видных через лобовое стекло мобиля. — Соседи или…
— И что они заметят? Двое сидят в салоне мобиля, беседуют… — Клеон чуть отстраняется, но руку не убирает.
Начинает ласкать, осторожно, едва касаясь, и я инстинктивно отодвигаю ногу, не зная, что хуже — если нас действительно заметят, поймут, чем мы занимаемся у всех на виду, или же если инкуб передумает.
Просто так, желая наказать меня или поставить в то же положение, в каком оказался он, дать понять, что чувствует он, лишенный обычной возможности удовлетворить голод.
— Мы не целуемся, я не лапаю тебя в открытую…
И затемненные стекла по бокам скрывают нас надежнее, чем кажется мне в приступе паники, смешанным с ожиданием наслаждения, с радостью волчицы, получающей желаемое хоть от кого-то из мужчин, которых она полагает своими.
— …а до остального им и дела нет. Район престижный, респектабельный, здесь шариться по чужим мобилям не станут, тем более когда водитель на месте.
С каждой минутой все труднее сохранить ровным и дыхание, и сердцебиение, мне не хватает воздуха, пусть умом я и понимаю, что система вентиляции наверняка работает исправно. Внутри копится напряжение, собирается истома сладкая, неожиданно приятно кружащая голову что самим присутствием своим, что предвкушением. Мимо проезжают мобили, идут неспешным шагом люди, однако я едва различаю их, едва придаю значение происходящему за пределами салона. Ёрзаю в нетерпении, стискиваю зубы в попытке сдержать стоны. Не только и не столько из опасений привлечь внимание, но, прежде всего, не желая демонстрировать Клеону, насколько мне это нравится.
Жар, разлившийся в крови.
Каждое выверенное, нарочито неспешное движение — инкуб знает, что нужно ему и что нужно мне, и чуть-чуть оттягивает момент, наблюдает из-под полуопущенных ресниц за выражением моего лица, за давным-давно провалившимися попытками сохранить внешнюю невозмутимость.
Желание, от которого по напряженному телу пробегает дрожь.
Клеон снова тянется ко мне, почти касаясь губами щеки, и я вздрагиваю сильнее, вскрикиваю, забывшись на мгновение в потоке нахлынувшего наслаждения, и тут же прикусываю нижнюю губу, раздосадованная собственной реакцией. Слышу, как дыхание мужчины рядом становится тяжелее, пальцы скользят по влажному лону, и волчица безошибочно распознает порыв самца немедленно овладеть своей самкой. Здесь и сейчас, наплевав на неудобства и свидетелей. Взять и женщину, и все, что она может дать: физическое удовольствие, энергетическое насыщение… потомство… семью и тепло…
Клеон резко отстраняется, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза. Дыхание его постепенно выравнивается, на лице появляется выражение расслабленное, умиротворенное. Я поправляю платье и волосы, пытаюсь успокоиться сама. Отчего-то поднимается волна недовольства, то ли собой, то ли инкубом, то ли всем вместе.
— Закусил?
Клеон с явной неохотой открывает глаза, смотрит на меня непонимающе, немного потерянно — должно быть, все мужчины так смотрят на случайных любовниц, имевших неосторожность задержаться в их постели до утра.
— Раз мы провели время с пользой, то я пойду, дел еще полно, да и брата не хочу тревожить, — открываю дверцу, выбираюсь из салона.
Волчица возражает — почему надо возвращаться домой сейчас, когда ее мужчина наконец-то понял, как им может быть хорошо? — но я-то знаю, что говорить нам с Клеоном больше не о чем.
Глава 7
По возвращении я сразу же закрываюсь в ванной комнате, в спешке принимаю душ и тщательно промываю волосы, стремясь избавиться от любой вероятности, что запах Клеона останется на мне. В свою спальню крадусь воровато, закутавшись в одно полотенце и свернув одежду в тугой ком. Лучше, если брат увидит меня едва прикрытой — ему хватит такта отвернуться и не присматриваться слишком уж пристально, — нежели почует на мне запах чужого самца. И добро бы Арсенио или хотя бы Байрона, но Клеона…
К счастью, Лаэ милостива ко мне и встречи с Эваном удается избежать.
В спальне я переодеваюсь в другое платье и, запрятав старое поглубже в шкаф — теперь придется срочно отдавать наряд в прачечную, — надолго задумываюсь о произошедшем и о том, о чем поведал Клеон.
Следовало догадаться.
Раньше, по внезапно изменившемуся поведению Клеона, по первым оговоркам его и преследованиям, по тому, как уклонялись от пояснений Байрон и Арсенио.
«Поэтому суккубы вольны выбрать себе в супруги до трех мужчин…»
Байрон сам упомянул об этом, хотя и без акцента на данном факте, а я тогда и вовсе едва отметила для себя эту фразу, не связав ее с привычкой инкубов сбиваться в крепкие, неразрывные тройки. Да и кто бы связал на моем месте?
А нынче у меня трое желающих стать моими мужьями, причем двое единовременно, и один любовник.
Впрочем, следовало наконец признать, что вряд ли волчица когда-либо примет Финиса как супруга, тем более сейчас, когда у нее есть сразу трое инкубов, между которыми даже выбирать не надо, решая мучительно, кого предпочесть, а кому отказать. Что может быть приятнее, слаще для звериной сущности, не стремящейся, в отличие от человека, утруждать себя нормами морали?