Чтение онлайн

– Никто точно не знает. Никто, – повторил он убежденно. – В прошлом году я спустился с одним караваном до Нигера, и ни по пути туда, ни обратно мы не знали, в какой стране находимся.

– Сколько времени вы добирались до реки?

Негр обдумывал ответ, напрягая память. Наконец не вполне уверенно предположил:

– Месяц? – Он пощелкал языком, словно пытаясь отогнать неприятные мысли. – А возвращались почти в два раза дольше. Наступила засуха, колодцы иссякли, и вдобавок нам пришлось проделать значительный крюк, чтобы обогнуть Тикдабру. Когда я был ребенком, можно было встретить хорошие колодцы и саванны на много дней раньше, чем доберешься до реки. Сейчас ее берегам угрожают пески, колодцы засыпало, и последние следы растительности исчезли. Равнины, на которых раньше пасся скот пеулов [32] , ныне не годятся даже для самых голодных верблюдов, а от населенных оазисов, которые раньше были местом отдыха, не осталось даже воспоминаний. – Он снова пощелкал языком. – А ведь я не стар… – уточнил он. – Нет. Я не стар. Это пустыня наступает слишком быстро.

– Меня не волнует, что пустыня наступает и поглощает другие земли, – заметил Гасель. – Мне и здесь хорошо. Меня беспокоит то, что даже пустыня уже недостаточно велика, чтобы нам позволили жить спокойно. Чем больше она растет, тем лучше. Может быть, тогда они когда-нибудь про нас забудут.

– Не забудут… – убежденно сказал махарреро. – Они нашли нефть, а нефть – это то, что больше всего интересует руми. Уж я-то знаю, потому что два года проработал в столице, а там все разговоры так или иначе вертятся вокруг нефти.

Гасель посмотрел на старика с новым интересом. Махарреро, как и всех ремесленников, взять хоть тех, что работают с серебром и золотом, как этот, либо с кожей или камнем, туареги считали низшей кастой, находящейся на полдороге между имохагом и ингадом, то есть вассалом, а иногда даже между ингадом и рабом акли. Однако, отводя им такое место, туареги признавали, что махарреро составляли, возможно, самый культурный класс всей социальной системы, поскольку многие из них умели читать и писать, а некоторые побывали за пределами пустыни.

– Однажды я был в одном городе… – сказал он наконец. – Но это был очень маленький город, и тогда еще командовали французы. Сильно все изменилось с тех пор?

– Сильно, – подтвердил махарреро. – В то время с одной стороны были французы, с другой – мы. А сейчас брат дерется с братом, и одни хотят одного, а другие – другого. – Он озабоченно покачал головой. – А когда французы ушли, территории разделили границами, проведя линию на карте, и в результате одно и то же племя, да что там – одна семья может принадлежать двум странам. Если в правительстве коммунисты – коммунистической, если в правительстве фашисты – фашистской, если правит король – монархической…

Он остановился и внимательно посмотрел на собеседника, а потом спросил:

– Тебе известно, что значит – быть коммунистом?

Гасель уверенно ответил:

– Никогда о них не слышал. Это что, секта?

– Что-то вроде этого… Но не религиозная. Всего лишь политическая.

– Политическая? – недоуменно переспросил он.

– Они утверждают, что все люди должны быть равны, с одинаковыми обязанностями и правами, а богатства – распределяться между всеми…

– Требуют, чтобы были равны сообразительный и глупый, имохаг и раб, трудолюбивый и ленивый, воинственный и трусливый? – Гасель не сдержал возгласа удивления. – Они сошли с ума! Если Аллах сотворил нас разными, почему же они хотят, чтобы мы были одинаковыми? – Он фыркнул. – Зачем я тогда родился туарегом?

– Это намного сложнее, – заметил старик.

– Представляю себе… – согласился Гасель. – Это должно быть намного, намного сложнее, поскольку подобную глупость даже нечего и обсуждать… – Он сделал паузу, словно закрывая тему, и спросил: – Ты когда-нибудь слышал об Абдуле эль-Кебире?

– Мы все о нем слышали, – вмешался старший из бедуинов, опередив махарреро. – Это он изгнал французов и правил в первые годы.

– А что он за человек?

– Он человек справедливый, – ответил тот. – Близорукий, но справедливый.

– Почему близорукий?

– Если кто-то доверяет другим до такой степени, что у него отбирают власть и сажают в тюрьму, значит, он не видит дальше собственного носа.

Гасель повернулся к старику:

– Он из тех, кто утверждает, что мы все должны быть равны? Как они называются?

– Коммунист? – спросил махарреро. – Нет. Не думаю, чтобы он был коммунистом. Говорили, будто он социалист.

– А это еще что такое?

– Что-то другое.

– Похожее?

– Да я сам толком не знаю.

В поисках разъяснения Гасель обвел взглядом лица остальных: все пожимали плечами, показывая, что не знают, – он тоже пожал плечами, решив, что подобные расспросы никуда его не приведут.

– Мне надо ехать… – только и сказал он, вставая.

– Асселам алейкум.

– Асселам алейкум.

Он направился к тому месту, где на его верблюдах заканчивали закреплять поклажу. Окинув их опытным взглядом, удостоверился, что все в порядке, сел на самого резвого из них и, прежде чем заставить животное подняться, вынул ворох банкнот и протянул парнишке:

– Недостающие половины найдешь в пещере ущелья Таталет, в половине дня пути. Знаешь ее?

– Знаю, – ответил тот. – Ты спрятал там губернатора?

– Рядом с деньгами, – сказал он. – Через неделю, когда будешь проезжать здесь на обратном пути из Эль-Абака, освободи его…

– Положись на меня.

– Спасибо. И запомни: через неделю. Не раньше.

– Не волнуйся. Да пребудет с тобой Аллах!

Туарег ткнул пяткой в шею мехари, тот поднялся, остальные последовали за ним и не спеша удалились, исчезнув из виду за каменной грядой.

Только после этого юноша вернулся на свое место у входа в хайму. Его отец улыбнулся.

– Не переживай за него, – сказал он. – Он туарег, а на свете нет такого человека, который способен поймать туарега-одиночку в пустыне.

Абдуля эль-Кебира разбудили свет и тишина.

Через зарешеченное окно вливались потоки солнечного света, падая на длинные ряды книг и извлекая серебристые блики из латунной пепельницы, полной окурков. Но странное дело: день уже наступил, а со двора не доносилось ни звука. Он был уверен, что не играли и утром – как обычно, на рассвете.