Чтение онлайн

— Чего же?

— Смерти. Я готовился к ней, не думал о том, что мне будет суждено выжить. А возвращаться назад много труднее, чем делать шаг в вечность.

— Но в чем ты провинился перед богами, если думал, что Они покарают тебя смертью?

— Я исполнил их волю.

— Что это за боги, которые наказывают за преданность?

— Они безымянны и непостижимы, стоящие за всем и вне всего.

— Опять загадка! Шамаш, почему в вашем мире была такая сложная вера? Как можно понять то, чего понять невозможно, веровать в то, что вне веры?

— Вера для души, не для разума.

— Вот еще одна тема для разговора, — караванщик, улыбаясь, качнул головой, — но не сейчас, когда ты захочешь поговорить об этом… Пока же я, если ты позволишь, я задам тебе лишь один вопрос, последний.

— Спрашивай, — проговорил Шамаш. И в его голосе, и в глазах отражалась усталость, словно столь привычный для каравана разговор утомил его сильнее совершенного накануне чуда.

— Мне кажется или ты действительно опасаешься встречи с подобными тебе?

— Меня страшит не сама встреча, а то, что я узнаю… Или чего не найду. Ваш мир во многом противоположен моему и мне бы очень не хотелось, чтобы так оказалось и в этом…

— Не могу сказать, что я понял твой ответ, но я готов его принять. Надеюсь, что время позволит мне во всем разобраться… А ты, ты ни о чем не хочешь меня спросить?

— Не сейчас

— Что ж, если так, я, пожалуй, пойду.

Шамаш кивнул. Он скользнул по караванщику взглядом, подобным задумчивому порыву южного ветра — свидетельство того, что его мысли в этот миг были где-то очень далеко.

И в который уж раз Евсей поймал себя на том, что маг виделся скорее миражом, духом пустыни, нежели живым человеком из плоти и крови. Лишь его глаза дышали жизнью — далекой и необъяснимой, как вера чужого мира и непонятной, как слова иной жизни.

Так или иначе, караванщик двинулся к своей повозке. Сон и раньше помогал ему яснее увидеть то, что наяву казалось расплывчатым и лишенным очертаний.

И, все же, в последний момент он решил заглянуть в повозку Мати, проверить, все ли с девочкой в порядке и не пришла ли ей опять в голову мысль совершить какой-нибудь отчаянный поступок.

Стоило караванщику откинуть полог, как его сердце пронзил острой стрелой страх — ему показалось, что малышки нет, что она пропала, снова скрываясь от обиды в снежной пустыне.

Тяжело дыша, в кровь кусая побледневшие губы и кляня себя на чем свет стоит за то, что он, предчувствуя приближение беды, не попытался обойти ее, приказав кому-нибудь из дозорных проследить за Мати или взяв эту обязанность на себя, Евсей поспешно залез в повозку, раскидал одеяла… и облегченно вздохнул, почувствовав, как гора падает с его плеч.

Разбуженная столь внезапно, Мати сидела возле вороха шкур, протирая заспанное лицо и тараща удивленные глаза на караванщика.

— Дядя, — наконец, пробормотала она, все еще не придя до конца в себя. — Что-то случилось?

— Нет, нет! — поспешил успокоить ее взрослый. — Все в порядке. Прости меня, милая, я просто не сразу смог найти тебя и очень испугался.

— Ты подумал, что я снова убежала? — окончательно проснувшись, девочка глядела на него с вызовом. "Отец уже наказал меня. Теперь я могу говорить и делать все, что хочу", — читалось в ее глазах.

— Да, Мати, — в первый момент Евсею стало даже не по себе, когда ему показалось, что малышка прочла его мысли.

— Нет, дядя Евсей, — девочка вздохнула. Ее голос стал тих и задумчив. — Я хотела убежать, но Метель не звала меня, наоборот, убеждала остаться, а потом и вовсе усыпила. К тому же, я ведь дала папе слово никогда больше не делать этого, — она казалась не по годам рассудительной, в глазах была боль, но не обида. — И вообще, я сама виновата — мне не нужно было быть такой… — она замешкалась, не в силах найти нужное слово. Было видно, что ей хочется как можно точнее передать свои чувства, а не ошибиться, схватившись как за соломинку за первое попавшееся… — Упрямой, — наконец, проговорила она. — Папе пришлось поступить так, показать, что я не права, сделать так, чтобы я поняла и запомнила… Конечно, мне очень обидно и я даже зла на него… немного… но… я знаю, что он прав.

— Ты умница, Мати, — Евсею хотелось обнять девочку, прижать ее к груди… Но нет, он не мог — она была ему не дочерью, а только племянницей.

— Дядя Евсей, папа запретил мне выходить из повозки… Я могу тебя попросить?

— Конечно, дорогая.

— Найди Шамаша, а? Пусть он придет. Мне так хочется, чтобы он почитал мне сказку. Так мне не будет одиноко, и время пролетит быстро. Только чтобы папа не знал, хорошо?

— Но почему?

— Он решит, что тогда сегодняшний день не будет для меня наказанием.

— Это точно, — караванщик хмыкнул.

— Ну, ты позовешь Шамаша? — в ее глазах мелькнуло подозрение, словно девочка была готова уличить взрослого в обмане.

— Мати, — ему очень хотелось помочь малышке, облегчить ее боль, но он не мог вмешиваться в семейные дела брата. "Я и так последнее время стал забывать о грани, лежащей между им и мной…" — Я только что говорил с Хранителем. Он устал. То чудо, которое он сотворил ради спасения каравана, отняло много сил. Ему нужно отдохнуть. И, потом, мне показалось, что он хотел побыть в одиночестве, подумать о чем-то своем. Но если хочешь, — продолжал он, видя, как помрачнело личико девочки, как сжались губы и засверкали готовыми пролиться слезами новой обиды глаза, — с тобой побуду я и расскажу сказку.

— А ты умеешь? — в голосе Мати зазвучали нотки удивления.

— Ну, наверно, не так хорошо, как маг… — караванщик умолк, видя, что девочка прыснула от смеха. — Я сказал что-то не так?

— Конечно, дядя Евсей! Шамаш не рассказывает сказки, он… он зачаровывает символы, и они превращаются в живые картинки. У тебя никогда не получится так, как у него. Но ты не расстраивайся, — поспешила успокоить она взрослого, — ты ведь не маг.

— Да, я простой смертный, — с долей сожаления вынужден был признать тот. — Но я могу кое-что другое. Я могу придумать сказку специально для тебя.