Трон
Шрифт:
Элиза вспомнила взгляд господина попечителя. Нет, она будет беречь этот мячик — не хочется объяснять странному четырехпалому человеку, что подарок пропал или испорчен…
После уроков к ней подошла Даниэлла.
— Покажи, — только и сказала она, но Элиза поняла, что речь идет о мячике.
Даниэлла долго вертела в руках подарок попечителя, подкидывала, взвешивала в ладони; потом вернула, и во взгляде ее Элизе померещилось уважение:
— Хороший. Зато ты вот так не можешь!
И, выхватив из сумки собственный мячик, Даниэлла закрутила его в ладонях, он исчезал и возникал в руках, словно она была опытным жонглером.
— Вот так, — Даниэлла покровительственно усмехнулась и уплыла по своим делам.
Уединившись в комнате, Элиза попыталась повторить ее фокус. Ничего не вышло — мячик укатился сквозь решетку лоджии в парк, и Элизе пришлось идти за ним вокруг особняка.
Вечером господин попечитель наконец-то предстал перед воспитанницами. Девчонки помладше беззастенчиво липли к попечителю, старшие воспитанницы вели себя сдержаннее — но тоже не скрывали обожающих взглядов. Элиза с некоторым презрением подумала, что все они влюблены в него по уши — а в кого еще влюбляться, если мальчиков на острове нет.
Господин попечитель был весел и благоухал одеколоном. Смеялся, обнажая белые зубы, катал малышек на плечах и затевал игры. Элиза водила какие-то хороводы, возилась с малолетками — не хотела оставаться в стороне и обращать на себя внимание. С ней охотно играли, будто только сейчас она стала одной из равных воспитанниц Трона. В конце концов она даже развеселилась, потому что даже одиночество приедается, а сегодня она, кажется, была не совсем одинока…
В общей сутолоке господин попечитель один раз потрепал ее по плечу. И дважды она ловила на себе его рассеянный доброжелательный взгляд…
После праздника у Даниэллы разболелся живот, и госпожа Кормилица, посоветовавшись с врачом, оставила ее на ночь в изоляторе. А это значило, что у Элизы наконец-то будет возможность как следует выспаться.
Ей снилось, что она плетет ковер. Она никогда в жизни не занималась рукоделием — и потому было странно видеть бесконечное множество нитей, тянущихся откуда-то сверху, со станка. Нити переплетались, стягивались в узелки — а она расплетала их и связывала снова, и натруженные пальцы болели…
Вероятно, от этой боли она и проснулась. Не слышно было привычного сопения Даниэллы, лишь поскрипывала цикада за окном. Элиза не сразу сообразила, где находится. Перевела дыхание…
И мгновенно покрылась холодным потом. Прямо перед ее кроватью стоял мужчина. Его дыхание было неслышным — звон цикады все перекрывал. Но запах… Запах одеколона Элиза узнала сразу. Вероятно, у господина попечителя были ключи от всех дверей…
Элизе вспомнилось все, что она когда-либо слышала о маньяках и развратниках. Остров, пансион… и странный хозяин, наведывающийся сюда… Чтобы поиграть с девочками в мячик?!
Ее ночная сорочка прилипла к телу. Минута проходила за минутой; кровать Даниэллы пустовала. Девочки, которые спят за стенкой, могут услышать крик — но вот крикнуть как раз не получится. Пересохло в горле…
— Ты не спишь?
Совершенно спокойный голос. Как будто они беседуют у него кабинете, как будто нет этой душной ночи, тонкого одеяла, влажной ночной сорочки.
— Ты испугалась? Я не думал, что ты проснешься. Ты очень чутко спишь? Извини, больше не буду так делать. Я уже ушел… Спи.
Едва ощутимое движение воздуха. Господин попечитель вышел, прикрыв за собой дверь. Некоторое время она лежала, боясь пошелохнуться. А потом свернулась клубком и заплакала — от пережитого страха и от жалости к себе.
На другой день несколько раз спрашивали о здоровье. Она сослалась на головную боль, послушно проглотила таблетку и пропустила урок математики. Зато Даниэлла покинула изолятор и чувствовала себя превосходно. Элиза хотела поговорить с ней о господине попечителе, но после первого же невнятного вопроса смутилась, покраснела и перевела разговор на другую тему.
Даниэлла расценила ее замешательство по-своему:
— Девчонки уже рассказали тебе?.. Не задирай нос, так быстро тебя не возьмут в игру. Подумаешь — мяч! Ты ведь не умеешь играть…
И в подтверждение своих слов она выдала серию ударов мячом о стенку — прямо, с поворотом, из-под локтя, через голову.
Элиза ничего не поняла, но у нее пропала всякая охота продолжать разговор.
За ужином в столовой царило возбуждение. Девочки явились в лучших платьях, украсили себя кто как мог, они взахлеб болтали о какой-то игре.
Элиза ловила сочувствующие взгляды и почему-то вспоминала слова Даниэллы: «Подумаешь — мяч! Ты ведь не умеешь играть».
После чая никто не спешил расходиться. Девочки бродили по просторному холлу, перебрасывались мячиками, перемигивались, галдели. Часы у входа в особняк пробили восемь, когда в холл спустился господин попечитель, сопровождаемый Кормилицей. Элиза ждала нового всплеска эмоций — но девочки, наоборот, притихли.
Он прошел сквозь неровный строй расступавшихся перед ним воспитанниц. Кого-то коснулся, кого-то потрепал по щеке; у двери оглянулся, словно приглашая за собой. И они пошли. Странной безмолвной процессией, через темнеющий парк с его самшитом и кипарисами, мимо старинных фонтанов, к отдаленному двухэтажному павильону, в котором Элиза не бывала, потому что его двери были всегда заперты.
Кормилица отстала по дороге. Попечитель сам снял тяжелый замок и распахнул дверь, и изнутри повеяло странным запахом.
Синяя Борода… Мертвые дети… Запертый павильон, где складывают маленькие трупы… Кто-то хихикнул. Элиза вздрогнула; девочки бесстрашно одна за другой проходили в дверь. Элиза была последней. Попечитель осторожно положил ей на плечо четырехпалую руку:
— Погоди…
«Скорее всего, тебя не возьмут сегодня в игру». Сейчас он скажет — пойди погуляй, и Элиза испытает скорее облегчение, нежели разочарование…