Чтение онлайн

— Что ж, уважаемый, — сказала она. — Похоже, ты сразил меня наповал. Достойная победа. Какой награды ты хочешь?

— Награды? — казалось, он был удивлен. — Мне не нужна награда, владычица. Я говорил с тобой ради удовольствия. Так редко можно встретить женщину, а тем более чужестранку, которая так хорошо разбирается в тонкостях законов.

— Но ведь я же царица, — напомнила Клеопатра. — Я впитала эти тонкости с молоком матери.

— Как и подобает царям, — заметил ученый. — Но у многих из них от такого блюда начинаются колики.

Клеопатра рассмеялась — громко и от души.

— Ох, уважаемый! Да ты просто находка. Ступай к моему управляющему и проси у него все, что захочешь. Мы еще побеседуем — может, отужинаешь со мной вечером?

— Но… но я не могу, — растерялся изумленный юноша. — Сегодня наш святой день, владычица. И завтра… Может, послезавтра?

— Непременно, — кивнула Клеопатра, изрядно позабавленная.

В таком замечательном расположении духа она и встретила долгожданную новость, которую Диона тоже ждала с самого рассвета: Антоний прибыл в Александрию. Примет ли его царица?

Царица его примет. Лицо Клеопатры было спокойным, даже бесстрастным, голос — ровным и твердым. Но Диона успела заметить, как сверкнули ее глаза, прежде чем она притушила их блеск. Клеопатра не сомневалась в Антонии, но есть еще время, судьба, неотвратимый рок и могущество Рима — она с содроганием и безотчетным страхом подумала об этом.

Антоний прибыл без свиты — как обычный гражданин Рима. Вместо доспехов на нем была тога с каймой сенатора [14] , и абсолютно ничто во внешности или поведении не возвышало его над любым другим римлянином его сословия. Его не сопровождали легионеры. У него не было оружия. Ему ли не знать, как обставил свой первый въезд в Александрию Цезарь: явился с эскортом целой армии, выставляя на всеобщее обозрение знаки отличия консула — пусть враждебный город знает, что пришел его властелин и покоритель. И город ответил на вызов вооруженной толпой.

Антоний же оказался мудрее: прибыл как гость и друг царицы. Его спутники, шедшие с ним бок о бок, могли быть и доблестными воинами, и почтенными гражданами Рима, но все же городу беспокоиться было не о чем. Александрия приветствовала человека, который щадил и уважал ее гордость.

С высоты, из окна дворца, Диона наблюдала за ним. Антоний не тащил за собой хвоста зевак, похожего на тот, что тянулся по берегу за флотом Клеопатры во время ее путешествия в Тарс, но все же рядом с ним и его спутниками городская толпа была гуще. Он двигался по направлению к дворцу в сопровождении приближенных, одетых в белоснежные свежевыстиранные тоги, и народ все сбегался и сбегался, окружая их плотным кольцом.

Антоний шел, словно на прогулке — не слишком быстро, но и не слишком медленно, словно был путешественником, прибывшим полюбоваться на красоты величайшего из городов. Пару раз он остановился, хотя знал наверняка — или догадывался — Клеопатра ожидает его в зале для аудиенций. Похоже, Антоний пытался преподать царице своеобразный урок, дать понять, что тоже умеет заставить просителя ждать. А может, будучи в тот момент просто Антонием, он искренне восхищался великолепием города.

Это был чудесный денек для них обоих: прохладный, ясный, напоенный свежим, упругим, легкокрылым ветерком, под стать тому, что так плавно гнал его суда в гавань залива. В лучах солнца Фаросский маяк полыхал странно-белым пламенем, и корабельщики, эти странники водных просторов, не нуждаясь в других путеводных звездах, издалека плыли на его свет сквозь ночь и туман. Море сияло чистейшей сочной лазурью, слегка волновавшей ажурно-белыми легкими всплесками пены; город радовал глаз калейдоскопом белого, зеленого, красного и золотого.

Диона с маленькой кошкой-богиней в руках прислонилась к оконному проему. Она не была уверена, что ей хочется разбираться в своих чувствах, признать, что, глядя на горстку римлян в тогах, она в первую очередь смотрела вовсе не на цветущего, рослого и статного мужчину, ведшего их ко дворцу, а искала глазами человека пониже, легче сложенного и более смуглого. Должно быть, он где-то сзади, погруженный в уединение своих мыслей, и это вовсе не было одиночеством; просто Луций Севилий предпочитал собственное общество всем остальным.

Если, конечно, он вообще был среди прибывших. Рим мог позвать его назад. Приданое сестер — о нем он сам говорил, — поместья, клиенты [15] , другие обязанности и обязательства могли держать его вдали от Египта. Возможно, он не присоединился к свите по приказу самого Антония или решил остаться на судне, чтобы ускользнуть от докучных игрищ царей.

Точно так же, как ускользнула она сама — правда, на свой манер. Ей надлежало по-прежнему быть в зале, вместе с другими жрицами. Она сбежала под благовидным предлогом естественных потребностей и попросту не вернулась. Впрочем, при желании она еще успела бы спуститься вниз и увидеть, как встретятся Антоний и Клеопатра. Встреча может быть холодной, если того захочет — Клеопатра или сам Антоний задумает наказать царицу за самовольный отъезд из Тарса.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Здесь, наверху, у окна, где теплые лучи солнца мягко зрели лицо, ее интересовало лишь одно: прибыл ли с триумвиром в Александрию Луций Севилий, гаруспик?

Как странно, подумала Диона, что до сих пор она ни о чем не догадывалась, не понимала, что с нею происходит. Она даже не слишком скучала по нем. У нее было достаточно дел: семья — нужно заботиться о Тимолеоне и навещать Андрогея, царица, которой следует прислуживать, и богиня, которой надо служить. Странные ощущения возвращались или когда она была в одиночестве, или когда пыталась уснуть: зыбучие островки воспоминаний — слово, взгляд, тень улыбки, изогнувшей уголки губ. Но ни одно из этих ускользавших видений до сегодняшнего дня не вразумило ее, не показало с неожиданной, не оставляющей сомнения ясностью, что у нее на самом деле на сердце.

Она будет очень разочарована, если Луций Севилий не приплыл в Александрию вместе с Антонием.

Луций Севилий, гаруспик, не мог с легкостью допустить, что он разочарован. Не городом, конечно же, нет: Александрия была тем самым ошеломляющим чудом величия и красоты, каким и рисовала ее молва, и вряд ли можно найти слова, чтобы описать роскошь дворца — все краски поблекли бы, — хотя, возможно, такие излишества и грешили против строгого римского вкуса. И уж, безусловно, не царицей, принявшей Антония вовсе не в самой официальной обстановке, которую она обычно предпочитала. Ее придворные были явно пышнее и роскошнее разодеты, чем всегда, но все же не столь помпезно для такого повода; те, при которых Антоний являлся, ранее куда как больше заботились о впечатлении, пуская пыль в глаза. Клеопатра была в греческом платье, почти без претензий, и ее трон удивлял сходством с обычным позолоченным стулом.

Антоний приблизился к подножию небольшого возвышения, на котором стоял трон, остановился и поклонился ей так, как поклонился бы любой незнакомый с ней римлянин: наклон головы и холодное «Владычица».

Встать царица не соизволила, выражение ее лица было столь же холодным, как и его, взгляд из-под полуопущенных век — таким же пытливо-пристальным:

— Господин мой триумвир, добро пожаловать в Египет. Я приветствую тебя в своих владениях.

— Благодарю тебя, владычица. Но не надо церемоний. Я прибыл сюда как частное лицо, как обычный гражданин, друг, который по чистой случайности оказался римлянином. Надеюсь, ты примешь меня соответственно.