Трое
Шрифт:
– Каково?
– шептала Матица, свирепо вытаращив свои большие глаза. Избивать детей начали, ироды! Чтоб земля провалилась под ними...
Илья слушал её шёпот, стоя у печки, и, рассматривая окутанную чем-то серым фигурку Маши, думал: "А что будет с этой девочкой?.."
– Знаешь ты, что он Марильку выдрал за косу, этот чёртов вор, кабацкая душа? Избил сына и её и грозит выгнать их со двора, а? Знаешь ты? Куда она пойдёт, ну?
– Я, может, достану ей место...
– задумчиво сказал Илья, вспомнив, что Олимпиада ищет горничную.
– Ты!
– укоризненно шептала Матица.
– Ты ходишь тут, как важный барин... Растёшь себе, как молодой дубок... ни тени от тебя, ни жёлудя...
– Погоди, не шипи!
– сказал Илья, найдя хороший предлог пойти сейчас к Олимпиаде.
– Сколько лет Машутке?
– спросил он.
– Пятнадцать... а сколько ж? А что с того, что пятнадцать? Да ей и двенадцати много... она хрупкая, тоненькая... она ещё совсем ребёнок! Никуда, никуда не годится дитина эта! И зачем жить ей? Спала бы вот, не просыпалась до Христа...
Через час он стоял у двери в квартиру Олимпиады, ожидая, когда ему отворят. Не отворяли долго, потом за дверью раздался тонкий, кислый голос:
– Кто там?
– Я, - ответил Лунёв, недоумевая, кто это спрашивает его. Прислуга Олимпиады - рябая, угловатая баба - говорила голосом грубым и резким и отворяла дверь не спрашивая.
– Кого надо?
– повторили за дверью.
– Олимпиада Даниловна дома?
Дверь вдруг распахнулась, в лицо Ильи хлынул свет, - юноша отступил на шаг, щуря глаза и не веря им.
Перед ним стоял с лампой в руке маленький старичок, одетый в тяжёлый, широкий, малинового цвета халат. Череп у него был почти голый, на подбородке беспокойно тряслась коротенькая, жидкая, серая бородка. Он смотрел в лицо Ильи, его острые, светлые глазки ехидно сверкали, верхняя губа, с жёсткими волосами на ней, шевелилась. И лампа тряслась в сухой, тёмной руке его.
– Кто таков? Ну, входи... ну?
– говорил он.
– Кто таков?
Илья понял, кто стоит перед ним. Он почувствовал, что кровь бросилась в лицо ему и в груди его закипело. Так вот кто делит с ним ласки этой чистой, крепкой женщины.
– Я - разносчик...
– глухо сказал он, перешагнув через порог.
Старик мигнул ему левым глазом и усмехнулся. Веки у него были красные, без ресниц, а во рту торчали жёлтые, острые косточки.
– Разносчик-молодчик? Какой разносчик, а? Какой?
– хитро посмеиваясь, спрашивал старик, приближая лампу к его лицу.
– Мелочной разносчик... торгую духами... лентами... всякой мелочью...
– говорил Илья, опустив голову и чувствуя, что она кружится и красные пятна плавают пред его глазами.
– Так, так, так... ленты-позументы?.. Да, да, да... Ленточки, душки... милые дружки? Что же тебе надо, разносчик, а?
– Мне Олимпиаду Даниловну...
– А-а-а? А зачем тебе её, а?
– Мне... деньги получить за товар...
– с усилием выговорил Илья.
Он чувствовал непонятный страх перед этим скверным стариком и ненавидел его. В тихом, тонком голосе старика, как и в его ехидных глазах, было что-то сверлившее сердце Ильи, оскорбительное, унижающее.
– Денежки? Должок? Хо-орошо-о...
Старик вдруг отвёл лампу в сторону от лица Ильи, привстал на носки, приблизил к Илье своё дряблое, жёлтое лицо и тихо, с ядовитой усмешкой спросил его:
– А записочка где? Давай записочку!
– Какую?
– со страхом отступая, спросил Илья.
– А от барина твоего? Записочку к Олимпиаде Даниловне? Ну? Давай! Я отнесу ей... Ну, - скорее!
– Старик лез на Илью. У парня высохло во рту от страха.
– У меня нет никакой записочки!
– громко и с отчаянием сказал он, чувствуя, что вот, сейчас, произойдёт что-то невероятное.
Но в эту минуту явилась высокая, стройная фигура Олимпиады. Она спокойно, не мигнув, взглянула на Илью через голову старика и ровным голосом спросила:
– Что у вас тут, Василий Гаврилович?
– Разносчик-с, - вот-с! Должок имеет за вами-с. Вы ленточки у него брали? А денежки не платили, а? Вот он и пришёл-с... и явился...
Старик вертелся перед женщиной, щупая глазами то её лицо, то лицо Ильи. Она отстранила его от себя властным движением правой руки, сунула эту руку в карман своего капота и сказала Илье строгим голосом:
– Что, ты не мог придти в другое время?
– Да-с!
– визгливо крикнул старик.
– Дурак эдакий, а? Ходишь, когда не нужно, а? Осёл!
Илья стоял, как каменный.
– Не кричите, Василий Гаврилович! Нехорошо, - сказала Олимпиада и обратилась к Илье: - Сколько тебе следует, три рубля сорок? Получи...
– И - ступай вон!
– снова крикнул старик.
– Позвольте-с, я запру... я сам, сам!
Он запахнул свой халат и, отворив дверь, крикнул Илье:
– Иди!..
Илья стоял на морозе у запертой двери и тупо смотрел на неё, не понимая, дурной ли сон ему снится или всё это наяву? Он держал в одной руке шапку, а в другой крепко стиснул деньги Олимпиады. Он стоял так до поры, пока не почувствовал, что мороз сжимает ему череп ледяным обручем и ноги его ломит от холода. Тогда, надев шапку, он положил деньги в карман, сунул руки в рукава пальто, сжался, наклонил голову и медленно пошёл вдоль по улице, неся в груди оледеневшее сердце, чувствуя, что в голове его катаются какие-то тяжёлые шары и стучат в виски ему... Пред ним плыла тёмная фигура старика с жёлтым черепом, освещённая холодным огнём...