Чтение онлайн

– Держу пари, что они действительно не хотели нас разочаровывать, – засмеялся Тривейн. – О Господи! Глаза, повсюду глаза, не так ли, Мардж? Перезвоните им и скажите, что мы не знали об их озабоченности нашими делами. Мы спасли деньги налогоплательщиков и сделали все сами: все пять копий уже готовы. Но прежде закажите для меня машину. Нужно срочно повидать Боннера в Арлингтоне.

По дороге от «Потомак-Тауэрз» до штаба армии в Арлингтоне Энди старался понять бригадного генерала Лестера Купера и легион его возмущенных подданных. Письмо Купера – ответ на запрос Тривейна о Бонне-ре – было составлено в сугубо армейской манере: раздел такой-то, статья такая-то. Очень удобно для демонстрации силы и авторитета в условиях ограниченной ответственности.

«Дерьмо», как выразился бы Боннер (кстати, слишком уж он часто и не на пользу себе так выражается).

Трибунал, которым грозили Боннеру, свидетельствовал вовсе не о том, что у военных вызывало отвращение и возмущение поведение Боннера. Нет. И отвращение и возмущение вызвал сам Боннер! Если бы речь действительно шла о принципах военной субординации, против него были бы выдвинуты совершенно другие обвинения. Однако выбрали меньшее. Неподчинение. Недонесение информации или уклонение от информации о собственных намерениях. По этим обвинениям предусмотрено не столь уж суровое наказание. Не поддых, а по затылку, если можно так выразиться. Однако обвиняемому не остается ничего другого, как подать в отставку. Военной карьеры для него больше не существует.

Он просто не сможет выиграть, потому что сражения не будет. Только приговор.

Но почему. Господи? Если и есть человек, созданный для армии, так это Пол Боннер. И если существует в мире армия, для которой создан такой человек, так это деморализованная армия Соединенных Штатов. Вместо того чтобы устраивать над ним судилище, Куперу и иже с ним следовало бы землю рыть, чтобы вытащить и оправдать Боннера.

Землю рыть... Что там говорил Арон Грин по сему поводу? Что-то о нежелательной тактике, ибо неизвестно, на что наткнешься и как это против тебя обернется. А уж обернется точно, и безо всякого предупреждения. И все же, чего так боятся вояки?

Может быть, поддерживая Боннера, признавая его действия допустимыми и соответствующими требованиям военной ситуации, они подставляют себя? Свидетельствуют о собственной уязвимости?

Может быть, и Лестер Купер, и его облаченный в зеленые мундиры суд боятся неожиданной атаки?

Но со стороны кого? Любопытствующей публики? Это было бы понятно. Тогда бы Боннер был признан соучастником.

Или они боятся самого соучастника? Боятся Пола Боннера? Дискредитируя его, они тем самым как бы убирают его с поля боя, не давая возможности ничего у него выяснить?

Его как бы нет. Испарился...

Такси остановилось у ворот. Расплатившись, Тривейн направился к массивному входу с распластавшимся над двойными дверями золотым орлом и надписью: «Через этот вход прошли лучшие люди, закаленные в боях».

Внизу, под надписью, Эндрю заметил дату сооружения здания: апрель 1944.

История. Другая эра. Целая жизнь прошла с тех пор, когда подобные надписи были естественны и необходимы.

Время надменных рыцарей. Теперь таких нет: сегодня они показались бы глуповатыми. «И это тоже несправедливо», – подумал Тривейн.

Охранник у камеры Боннера признал Тривейна и открыл ему дверь. Боннер сидел за стальным столиком и что-то писал на бланке со штампом военной канцелярии. На звук отворившейся двери он повернулся и взглянул на Тривейна, однако ни встать, ни протянуть вошедшему руку не спешил.

– Сейчас закончу параграф и – к вашим услугам. – Майор вернулся к своему занятию. – По-моему, меня тут считают полным идиотом. Адвокаты, которых вы наняли, заставляют меня записывать все, что я могу вспомнить. Говорят, когда перед глазами запись, мысли работают лучше – или что-то в таком духе.

– Что ж, в их словах есть смысл. Когда события связно изложены, я хочу сказать. Нет-нет, продолжайте, не спешите. – Тривейн опустился на единственный стул и стал молча наблюдать за майором. Наконец Боннер отложил карандаш в сторону и, размяв плечи от долгого сидения, повернулся к «шпаку». В его взгляде сквозило явное пренебрежение человека военного к гражданским лицам.

– Я настаиваю на том, чтобы возместить расходы на адвокатов, – сказал Боннер.

– Нет необходимости. Это самое малое, что я мог для вас сделать.

– А я не хочу. Я попросил, чтобы все счета адресовали мне лично, но они говорят, это невозможно. Так что верну деньги сам... По правде говоря, меня вполне бы устроили военные юристы, но, думаю, у вас были свои причины.

– Просто дополнительная страховка.

– Для кого? – Боннер уставился на Тривейна.

– Для вас, Пол.

– Ну, ясно. Можно было бы и не спрашивать... А чего, собственно, вы хотите?

– Может, мне лучше выйти и опять войти? – грубовато спросил Эндрю. – Что с вами? Мы же на одной стороне, Пол!

– Да неужели, господин президент?

Слова пронзили Тривейна, как удар хлыста по лицу. Он пристально смотрел в глаза Боннеру, не произнося ни слова. Несколько секунд оба молчали.

– Я думаю, вам лучше объясниться.

И Боннер стал объяснять. Тривейн изумленно слушал, ни проронив ни слова, пока майор излагал ему короткую, но совершенно необычную беседу, состоявшуюся у него с бригадным генералом Лестером Купером, уходящим в отставку.

– Так что больше никому не придется рассказывать эти тщательно продуманные истории. Никому эти сложные объяснения не нужны...

Ни говоря ни слова, Тривейн встал и отошел к окошку, Во дворе морщинистый полковник что-то объяснял взводу молодых лейтенантов. Кое-кто, слушая, переминался с ноги на ногу, другие согревали дыханием руки, спасаясь от декабрьского арлингтонского холода. Полковник в рубашке с открытым воротом, казалось, не обращал на климат никакого внимания.

– А как насчет правды? Вас интересует правда, майор?

– Да уж поверьте лучше мне, политик. Это же очевидно, черт побери!

– И какова ваша версия? – Тривейн отвернулся от окна.