Чтение онлайн

Через полтора часа два джентльмена, покинув кабину модели «Якоб» вступили на территорию дважды краснознаменной пивной «Струя вождя».

– Где мы можем найти мистера Ривса, любезный? – спросил Уотсон у красноносого человека за стойкой.

– На бороде, – неучтиво ответил русской прибауткой трактирщик. – Ну а вам-то какое дело?

Красноносый сплюнул, глянув на джентльменистую наружность спросившего, и отвернулся.

– Послушайте, синьор помидор, не соблаговолите ли… – иронически выступил Уотсон, но трактирщик, не оборачиваясь, отрезал.

– Товарищ помидор. Он тоже красный. А теперь советую оказаться по ту сторону двери.

– Но может хоть кружечку пивка принесете?

– Тебе надо, ты и неси, – не оставил никаких надежд мужчина.

– Почему такой пролетарский голос и манеры ирландского каторжника? – встрял Холмс. – Вы же частный собственник и вам есть что терять.

– Эту стойку сраную?! Fuck you, shed. Я стану начальником госпивной и не надо будет заботиться о том, чтоб купить подешевле да продать подороже. План будет. Понял ты, временный. А теперь чеши отсюда.

– Дай нос, – неожиданным образом отозвался Холмс. Хозяйчик пивнушки от изумления выпучился и икнул. А джентльмен вдел свои пальцы в ноздри мужчины и, потянув на себя, трахнул своим высоким лбом в его приземистый – приемом, распространенным у сицилийских разбойников. Пивнушник опрокинулся назад и, ударив стену, ненадолго обмяк. А когда снова ожил, то взгляд его из орлиного стал воробьиным.

– Считайте, что вы сделались начальником госпивной, – выдержав паузу, произнес Холмс, – а я начальником треста госпивных. И вы не выполнили план… Ну, где же Ривс и его новый приятель по имени товарищ Пантелей?

– Час тому, как они уехали в киношку «Лучший мир», так ее теперь кличут. Это налево, с полмили топать. Там Ривс выступает перед рабочими-транспортниками.

– Ну, прощай, начальник струи. Прости меня, нос. Или, Уотсон, съедим еще тут по бифштексику?

– Вы же знаете, я вегетарианец. Мне мясо жалко.

– А ему нас? Это му-му рогатое нас бы пожалело? – и Холмс пронзительно взглянул на трактирщика.

– Зачем вы так, Холмс? – обратился Уотсон с попрекающим словом, правда уже на улице.

– И я поддаюсь заразе, ведь я тоже пью из лондонского водопровода. Будем считать, что я не красноносого обидел, а демона, который в нем сидит. Ладно, нам пора в «Лучший мир».

Могучий «Якоб», прибыв к месту будущего происшествия, спрятался в кустах. Через дом и дорогу темнел в мокром воздухе барак, из которого доносились горячечные несоответствующие погоде голоса.

– Переоденемся, Уотсон, иначе нас могут не понять, – Холмс выудил из багажника кучу ударно воняющего тряпья.

– Не переборщить бы, – Уотсон с сомнением потянул воздух и стал натягивать грязные шмотки поверх костюма.

Двое переодетых джентльменов, обогнув парочку лениво жующих верзил, вошли в синематограф. Искусство кино замещал собой Ривс, который, находясь перед экраном, клеймил и высмеивал, обзывал и стирал в порошок имущий класс. Собрание, прилежно внимая, отвечало бурными продолжительными аплодисментами и выделением адреналина, а также бензола и некоторых других газов. В массе костюмов присутствовали одеяния разных окраин империи, индийские чалмы, папуасские набедренные повязки, эскимосские меховые изделия. Какой-то каннибал даже пытался оборвать оратора: «Зачем говорить, что богатый человек всегда плохой? Мы однажды такого съели – оказалось, хороший». Но людоед тут же был изгнан за оппортунизм. Как всегда первой освободилась от пут сексуальная сфера: затерявшиеся в углах забастовщицы довольным хихиканьем выдавали свое присутствие в объятиях окружающих мужчин. Нередко люди, изрядно хлебнувшие пива, выходили к забору по нужде. В общем, отдых был содержательным.

– Писающие на забор большевики – это что, пощечина буржуазным вкусам? – поинтересовался Уотсон, но Холмс был сосредоточен на другом.

– Мне кажется, кто-то пялится на горлопана из-за кулис. Но пройти туда через сцену нам не придется. На пути еще более крепкие ребята, чем у дверей. Мы сейчас выйдем на воздух и попадем в «Лучший мир» со служебного входа.

Однако, тыл барака прикрывало двое бдительных часовых. Вдоль наружной стены поднималась лесенка к двери в аппаратную, около которой переминался первый охранник. Второй топал туда-сюда у первой ступеньки. Этого обезвредил Уотсон, нырнув под лестницу и вынырнув оттуда, чтобы наложить компресс с хлороформом на внимательное лицо часового. Верхнего же охранника ссадил вниз Холмс, использовав малайское духовое ружье и стрелку, смазанную усыпительным средством.

Товарища Пантелея нашли за кулисами в руководящей позе. Хорошо смазанные сапоги выдавали его и на этот раз.

– Откуда, товарищи? – постарался не обнаружить своего удивления агент ГПУ.

– Мы революционные мусорщики из Уайтчэпела.

– Разве к вам не приезжал уполномоченный? Разве вы забыли, что первый признак революции – это дисциплина передового пролетарского отряда.

– Уполномоченный не приезжал. А мусора у нас выше головы. Мы его даже подвозили со свалки для укрепления наших позиций. Только что нам теперь с получившейся вонью делать?

– Эта вонь деморализует эксплуататоров, – уверенно сказал товарищ Пантелей.

– А нас?

– А нас нет. Не может быть у нас такого ханжеского чистоплюйства, как у имущего класса.

– Убедительно звучит. – Холмс снял носок, также входивший в комплект новой одежды, и поднес к носу «товарища». Тот отшатнулся, чтобы побороть запах, а сынок великого сыщика заговорщицким тоном произнес. – Вы, случаем, не продаете складную баррикаду?

– Ваши документы, – всполошился товарищ Пантелей, почуяв классовым чутьем неладное.

Не получив ответа на свое требование, закулисный деятель позвал подручных, однако никто не явился на зов.

– Товарищ Пантелей, ждем ваших показаний о том, кто и где вводит психотропные химикаты в лондонский водопровод?

Собеседника из «товарища» не получилось. Он рванулся в сторону сцены, но предусмотрительный Уотсон сделал ему подножку. Рухнувший агент потянул из сапога револьвер, но Холмс выбил «товарищ маузер» окинавским ударом мае-гери. Агент Пантелей заорал, но бурные продолжительные аплодисменты в зале разметали пронзительные звуки его голоса. Возбудитель Ривс на сцене как раз сказал про справедливый рабочий кулак, обрушивающийся на жирный буржуазный загривок.