Чтение онлайн

— Простите, Люси, боюсь, я не совсем уловила вашу мысль. «Это просто работа». Что вы имеете в виду? Мне казалось, вы работаете фотографом.

— Так и есть. Но кроме того… меня нанимают…

Она осеклась.

Я одобрительно кивнула, побуждая ее продолжать.

— Это не та информация, которой можно поделиться в приличном обществе. Я не привыкла говорить об этом. Но наверное, вам необходимо знать — так вы лучше меня поймете и поможете разобраться, почему мне совершенно наплевать на то, что я забираю, на хрен, человеческие жизни. Уничтожаю их!

Чисто инстинктивно я выпрямила правую ногу.

Чтобы нажать на тревожную кнопку.

Но в моем кабинете отродясь не было такой кнопки. Она имелась в маленькой комнатке в тюрьме, где я проводила сеансы терапии с заключенными. Люси очень убедительно втолковывала мне, что она самая настоящая убийца, и я отреагировала на ее слова так, как если бы передо мной сидел содержащийся под стражей опасный преступник, — хотела позвать на помощь. Внезапно я осознала: ведь может статься, что Люси действительно убийца и говорит вовсе не иносказательно. От этой догадки меня пробрала дрожь.

Но я не могла позволить себе роскошь прислушиваться к своим ощущениям. Мне нужно было что-то ответить. Заставить Люси раскрыться. Выудить из нее максимальное количество подробностей. И понять, что же мне с этим делать. Единственная ситуация, когда можно нарушить врачебную тайну, — если существует непосредственная угроза человеческой жизни.

Только в этом случае.

— Не верю, что вы не испытываете совсем никаких чувств от того, что делаете, — осторожно вымолвила я. — Обычно мы ничего не чувствуем потому, что сами этого не хотим.

— С чего бы мне не хотеть? Я этим живу. Мне нечего стыдиться. Я убиваю их при помощи их же собственных страстей.

— Каким же образом?

— А вы в курсе, что, если женщина предлагает мужчине перепихнуться, он не станет особо интересоваться, кто она такая? Сегодня, перед тем как принять ваше деловое предложение, он обращается в «Дан энд Брэдетрит», [62] а завтра тащит в постель женщину, даже не спрашивая фамилию. Похоть — вот на чем строится мой расчет. Их неуемное желание потрахаться — оно облегчает мою работу. Это и вправду не требует никаких усилий. По-моему, мужчина не должен позволять так легко себя убить. Он должен бороться. Ему должно быть страшно. Он должен понимать, что его жизнь находится в опасности, а не просто лежать с голой задницей, пока какая-то блондинка берет у него за щеку. Им и в голову не приходит…

Здесь Люси сделала паузу и отхлебнула кофе из чашки, которую принесла с собой из дома.

У меня слегка тряслись руки. Я надеялась, что пациентка этого не замечает.

Да, мне уже доводилось слышать подобные откровения. Но такое всегда происходило в тюрьме, и рядом находились вооруженные охранники. А в моем собственном кабинете…

— Вам это доставляет удовольствие?

Она кивнула.

— Если мне достаточно известно об этом человеке. И если он порядочный мерзавец. Да. Наверное, меня можно назвать карающим ангелом. Я убиваю только тех, кто этого заслуживает. Кто совершил непростительный проступок. Кто должен быть наказан.

Я внимательно наблюдала за Люси, пытаясь обнаружить какие-то признаки того, что она все выдумывает. Однако зрачки ее не были расширены. Дыхание не участилось. Ни над верхней губой, ни на лбу не выступил пот. Кожа не заблестела. Пальцы не отбивали дробь по коленке. Ноги не стучали по полу. Ее голос был все таким же ровным, хорошо знакомым мне по предыдущим сеансам. Кажется, она полностью себя контролировала и вполне отдавала себе отчет, где и с кем сейчас находится.

— Художник, — произнесла Люси. — Тогда я была еще совсем ребенком, и он научил меня, что любую вещь можно превратить в нечто иное. Он смотрел на воду, которая представлялась мне полоской грязно-синего цвета, и находил в ней сотни разных оттенков. Некоторые были просто потрясающими.

— Художник умер?

— Даже не представляю. Он уехал. Не предупредил меня. Просто однажды исчез. Я искала его, но никто толком не знал, что случилось. Когда есть возможность, я посещаю выставки. Сейчас ему должно быть около пятидесяти. Пятидесятилетних легче одурачить, чем тридцатилетних. Более молодые часто проявляют мнительность. Да, они поддаются, но сначала могут быть немного подозрительны. «Почему она подошла ко мне? Почему ко мне?» — так они рассуждают. Ну а мужчинам в возрасте настолько льстит подобное внимание, что по глазам понятно: у них, черт возьми, стоит. С ними, черт побери, легко.

Я кивнула.

— Может, художник умер? Может, он никуда не уезжал?

Она ничего не ответила, но ее глаза внезапно наполнились слезами. Одна покатилась по щеке, и Люси подняла руку — смахнуть ее. Видно было, что она очень удивилась при виде собственных слез.

— Я никогда не считала, что он умер.

— Но почему же? Почему вы предположили, что он просто уехал и не попрощался?

Пациентка потрясла головой, словно отгоняя прочь разбередившие душу воспоминания, и решила сменить тему.

— То, что я делаю, должно беспокоить меня, выводить из равновесия. Я знаю, что должно. Но понимаете, они все заслуживают этого. То есть большинство из них поступают непорядочно. С кем-то дурно обращаются. Они все нехорошие парни. Однако я каждому даю шанс. Перед тем как увести их в спальню, я даю им шанс отказаться. Интересуюсь, женаты ли они, или, может, у них есть подружки. А потом спрашиваю, неужели они действительно желают этого. Неужели действительно согласны причинить боль своим близким женщинам?

— Наверняка кто-то отказывается?

— Очень мало кто. Может, только двое за все время.

Так и хотелось уточнить: двое из скольких? Но я не стала прерывать Люси.

— Один из них гладил мою кожу. У него были такие мягкие кончики пальцев, как у женщины. И голубые глаза. Я запомнила его глаза. Из-за этих чертовых пальцев, которые бегали взад-вперед по моей руке, так что я дрожала. Обычно я ничего не чувствую. Это я и имела в виду. И накануне встречи. И когда они дотрагиваются до меня. И когда делаю «клац!» — то же самое.