Чтение онлайн

— Это я всаживаю пули в людей, а не они в меня, — хвастливо говорит Порта. Идет в столовую и осушает большую кружку пива.

— Черт возьми, ну и дождь, — говорит, содрогаясь, Малыш, когда мы возвращаемся в темноте в расположение роты.

На доске листок бумаги с надписью: «Второе отделение — специальная командировка». Нас это раздражает. Специальная командировка может означать все, что угодно.

Ровно в половине восьмого мы влезаем в кузов большого крупповского дизельного грузовика, приехавшего за нами.

— Смотрите, я жду, что рота сможет вами гордиться, — кричит гауптфельдфебель Гофман, когда мы отъезжаем. — Подобное задание — большая честь для таких шалопаев, как вы. Фюрер смотрит на вас! Грудь вперед, голову вверх, хищники!

Возле Шпрее мы поворачиваем и едем вдоль реки в сторону Шпандау.

— Я так и думал, — устало говорит Старик. — Казнь!

— Что ж, давайте радоваться, что она скоро окончится и весь оставшийся день мы будем свободны, — говорит Порта и принимается строить планы на вторую половину дня.

— Знал бы, что это казнь, — сердито говорит Барселона, — я бы сказался больным.

— Потому-то заранее и не говорят, — объясняет Грегор и опробует работу затвора винтовки.

— Почему не оставить эту дерьмовую работу СС или полиции вермахта? — возмущается Барселона. — Мы — солдаты, а не треклятые палачи!

— C'est la guerre, ты раб винтовки, как и все мы, — наставляет его Легионер. — Не размышляй, почему. Это твой долг, пока живешь на военной навозной куче — где, может быть, и умрешь.

— Испортите себе мозги, слишком много думая, — беззаботно говорит Малыш. — Какая вам разница, что приказывают делать? Когда я убиваю одного из приговоренных, думаю только о том, что это то же самое, как бросить на Реепербане хмыря в воду.

— Ты и сам играл роль этого хмыря, — язвительно говорит Порта.

— Нужда заставила, — вздыхает Малыш. — Да я и не долго сводничал. После того как меня накололи сто шестьдесят девять раз, я решил, что с меня хватит. Мне платили в час три марки. И я ушел из этого дела, но перед этим так отделал двух последних обманщиков, что они меня не скоро забудут.

За Моррелленшлюхтом, в песке между рядов согнутых ветрами елей, грузовик останавливается.

Промерзшие до костей, мы спрыгиваем. Ледяной ветер хлещет нам в лицо мелкими снежинками и заставляет всех поднять воротники сырых шинелей.

— Можно было б не начищаться, — раздраженно говорит Порта. — Взгляните на мои сапоги! Уже грязные! Черт, придется снова их чистить перед тем, как пойду на встречу с девицами в «Хитрую собаку».

Ворча, мы идем по утоптанной тропинке, где до нас прошли тысячи солдат.

Старик идет впереди, ссутулив плечи, вид у него далеко не бравый. С ремня свисает тяжелый «парабеллум». В нем восемь патронов. Для завершающих выстрелов.

Нас поджидает тощий, свирепого вида майор полиции вермахта. Он молча осматривает наше снаряжение. Особенно интересуется винтовками. Бранит нас и обзывает стадом грязных свиней, недостойных чести носить немецкий мундир. Не пытается Скрыть того, что ему противно смотреть на нас. Только Юлиус Хайде получает похвалу.

— Стойте «вольно» и слушайте меня! — кричит майор сквозь летящий мокрый снег. — Мы используем прицельные лоскуты, хотя в них нет необходимости. Используем потому, что у меня были осложнения с командами, которые ими не пользовались. Теперь внимание: я хочу видеть, что все двенадцать пуль попали в эту мишень. Да поможет вам Бог, если обнаружу пулевое отверстие еще где-нибудь! Вчера двое болванов выстрелили человеку в пах. Это сущее разгильдяйство! Промахи обойдутся вам в три недели учебных стрельб днем и ночью. — Он сгибает колени, распрямляется и смотрит на нас злобными глазами. — Будьте сегодня начеку, — продолжает он резким голосом. — Будут присутствовать наблюдатели! Не обычная шваль из трибунала, нет — партийные шишки, пропагандисты и гражданская администрация. Они попросили разрешения присутствовать. Хотят видеть кровь, извращенные скоты! Из отделения будут выделены две охранные команды, и за рубеж безопасности не пускать никого, даже самого рейхсмаршала. Не хочу, чтобы здесь лежало больше трупов, чем необходимо. Обер-фельдфебель, рявкает майор, указывая на Старика, — ты в ответе за то, чтобы расстреляны были только приговоренные к смерти! Когда я уйду и больше не буду отвечать за то, что здесь происходит, можете скосить их всех, мне плевать. Невелика потеря. Но если хоть один наблюдатель будет ранен, пока я здесь, клянусь Богом, я пущу ваши кишки на шнурки для ботинок, все имейте это в виду. Мы здесь для того, чтобы выполнить приказ, и выполним его, как следует. Надеюсь, среди вас нет слабаков, способных упасть в обморок. Если кто окажется слаб в коленках, я лично займусь им по окончании дела и выбью позвоночник через голову! Черт возьми, что ты делаешь с каской? — кричит он на Малыша, который сдвинул ее на затылок так, что она напоминает еврейскую ермолку. — Как твоя фамилия?

— Кройцфельдт, — отвечает Малыш, смаргивая снег с ресниц.

— Может быть, генерал Кройцфельдт? — гневно рявкает майор.

— Нет еще, — отвечает Малыш, смахивая с лица потек талого снега.

— Спятил, солдат? Не касайся лица грязными лапами, когда стоишь «смирно»! Записать фамилию этого человека!

Старик подходит к Малышу и делает запись.

— Пропагандисты захотят сделать снимки трупов, — раздраженно продолжает майор, — но не позволяйте никому выходить за кордон, пока не смолкнет эхо выстрелов. Такое уже случалось. Какой-нибудь недотепа стреляет после всего отделения и попадает в какого-то болвана-зрителя. Я бы смеялся, не лежи ответственность на мне.

Хайде и мне достается задача привязывать жертв, самая неприятная при казни. Мы подавленно смотрим друг на друга, держа в руках короткие веревки. Идем к расстрельным столбам. Майор сказал, что использоваться будут два из них.

Мы продеваем веревки через отверстия в столбах из старых железнодорожных шпал. Видны отверстия там, где к ним крепились рельсы. В ряд установлено двенадцать столбов, при необходимости можно быстро произвести много казней.

Мы мерзнем перед расстрельными столбами, потом получаем разрешение отойти, но держаться поблизости.

Никто из важных наблюдателей еще не прибыл. Времени много. Приговоренные обычно появляются с опозданием самое малое на полчаса. Зрители уже здесь.

Нам приятно видеть, что они тоже дрожат от холода. С согнутой ели на нас печально смотрит ворона. Ветер хлещет столбы дождем и снегом. Продетые в отверстия веревки развеваются, словно маня приговоренных.

— Ну и погода для смерти, — уныло вздыхает Старик, поднимая воротник шинели вопреки всем уставам.

— Лучше, чем солнечный день, — высказывает свое мнение Грегор. — В такой холод мысль об уютной, теплой могиле утешает.

— Черт возьми, чего они не поторапливаются, чтобы мы могли пойти к девкам, — говорит Малыш, смахивая талый снег с шинели. Запускает гнилым яблоком в Хайде; тот молниеносно пригибается, мягкий плод летит мимо него и попадает прямо между глаз майору полиции вермахта.

Все в выжидающем молчании смотрят на майора, пока тот стирает с лица остатки гнилого яблока. Он снимает с головы блестящую каску и, сощурясь, смотрит на нее. Она тоже в ошметках. Жизнь вливается в него снова. С дикими глазами и ежиком волос, который топорщится, как шерсть на загривке бешеной собаки, он идет к Малышу, изрыгая поток брани и угроз.