Чтение онлайн

Кейт всегда считала, что хорошо воспитанный мужчина, да и мужчина вообще, в любой ситуации должен уметь владеть собой, а не расслабляться до такого состояния. Если ей не нравились русские, то лишь потому, что в русской литературе встречались образы мужчин, внезапно превращающихся под влиянием переживаний из джентльменов в каких-то патологически истеричных типов, устраивающих некрасивые и неделикатные сцены, демонстрируя перед кем бы то ни было страдания, раскаяние и душевную слабость. В понимании Кейт не существовало большего неприличия, чем втягивание других, пусть даже самых близких, в подобное проявление собственных переживаний. В этом она усматривала как бы назойливое выклянчивание жалости, шантаж окружающих своей болью, щегольство своими эпилептическими припадками на улице.

Эта новая черта характера Гого испугала ее и наполнила печалью, хотя она принимала во внимание исключительность и трагизм его положения. Сидя рядом с ним на скамейке там, над прудом, Кейт знала, какая тяжелая в нем происходит борьба, знала, что в его сознании могла промелькнуть такая страшная мысль, как самоубийство, но, несмотря на это, не находила для него достаточного оправдания.

После нервного потрясения Гого овладела апатия. Он стоял, прислонившись спиной к дереву, и, казалось, смотрел в одну точку. Глаза его были красными от слез, волосы беспорядочно торчали, на коленях виднелись следы мокрого песка. Кейт не ведала чувства жалости, а та снисходительность, то сочувствие, которое она выражала ему сейчас, отнюдь не исключали определенной дозы осуждения. Он разочаровал ее, она ведь была уверена, что Гого будет вести себя по-мужски. С каким удовольствием она ушла бы сейчас!

— Поправь волосы, Гого. А на брюках у тебя песок, — сказала она спокойным тоном.

Это отрезвило его.

— Извини, Кейт, — буркнул он.

— У тебя часы с собой? — спросила Кейт.

— Да… Без четверти час.

— Спасибо. Ты, наверное, зайдешь к себе за пиджаком?

— Разумеется.

Они шли рядом. Некоторое время спустя Роджер заговорил уже спокойным голосом:

— Не знал я раньше, что такое безумие… Никогда ничего страшнее не испытывал.

Кейт молчала.

— Я знаю, — продолжал он, — ты меня не любишь. А вообще-то я и не заслуживаю твоей любви. Не возражай, Кейт, я все вижу, но должен признаться, какую мучительную боль я почувствовал, когда увидел твое удовлетворение от случившегося со мной, что освобождает тебя от данного мне слова.

Бледная усмешка появилась на лице Кейт.

— Ты ошибаешься, Гого. Я не считаю, что сложившиеся обстоятельства освобождают меня от данного тебе слова. Не считаю и не хочу этого, и ты обижаешь меня, усмотрев в моем тоне удовлетворение.

Он остановился и схватил ее за руку. В его взгляде читались изумление и недоверие.

— Что… что ты сказала?

— Я сказала, что у меня нет ни права, ни намерения, ни желания менять свое решение.

Голос Гого вибрировал, а веки дрожали.

— Значит… значит ли это, что… несмотря на все… что ты станешь моей женой?

— Естественно, Гого.

Кейт произнесла это с улыбкой и решительно, хотя в то же время изо всех сил пыталась овладеть путаницей мыслей, желаний и надежд. Вот и еще раз она победила себя, несколькими словами разрушив за собой все мосты, не дав соблазниться такой удобной ситуацией, чтобы отказаться и бежать от сомнительного будущего, грозящего неведомыми страданиями и тяготами. Но она осталась верна своему долгу.

Как же она гордилась собой! Теперь Кейт смотрела в свою душу, как в чистый кристалл, и задавала себе вопрос: такое достижение внутренней цельности, такое завоевание себя самой не стоит ли самого большого самопожертвования? Не чувствует ли она себя сейчас счастливой? А, может, это и есть счастье?

И погруженная в эти мысли, ошеломленная множеством вопросов, всецело поглощенная анализом самой себя, она почти не слышала восторженных слов Роджера и почти не чувствовала на своих руках его горячих поцелуев.

— Да, Гого, да, — говорила она, не зная, на какие вопросы дает ответы.

А он клялся, что добудет для нее весь мир, что она станет смыслом его жизни, что теперь он уже смело смотрит в будущее, что готов к самой тяжелой борьбе за жизнь, потому что все это для нее и ради нее.

— Ты увидишь, Кейт, как мы будем счастливы! Касенька моя, королева моя, увидишь, что все у тебя будет… Я буду работать как вол, как сумасшедший, как раб, а тебя окутаю такой любовью, которой не существовало на земле! Увидишь, увидишь! Я, глупый, думал, сомневался, что у меня уже не будет ничего, а остаешься ты, самое ценное из сокровищ… Боже! Боже! Кейт, счастье мое…

Теперь он взял ее под руку, и они направились во дворец. Он продолжал говорить о своем счастье, о ее счастье, которое он ей непременно даст.

— Ты мне веришь, Кейт, веришь? — все время спрашивал Роджер.

— Да, — отвечала Кейт с улыбкой. — Я должна тебе верить и хочу.

В гостиной генерал Недецкий раскладывал пасьянс. Тетка Клося сидела возле приемника. Дядюшка Анзельм чистил свою длинную сигаретницу загнутой проволокой. Когда молодые вошли, генерал крякнул.

— Эти, пане, влюбленные, они, пане, совершенно иные…

— Молодость, молодость, — рассудил пан Анзельм, а тетка Клося вздохнула.

Чуть ранее, у крыльца, Гого сказал:

— Знаешь, Кейт, лучше всего сегодня поговорить с мамой и с… ним.

— Как хочешь, Гого.

— Да, я так хочу. Нет причины оттягивать, а чем раньше все выяснится, тем короче будет период нервного напряжения, беспокойства и неуверенности.

— Я совершенно с тобой согласна.

— Значит, после завтрака. Идешь переодеться? Я тоже. Через десять минут буду внизу.

Однако прошло пятнадцать минут, полчаса, а Гого не появлялся. Все, включая пани Матильду, собрались в гостиной. Наконец пани Матильда распорядилась подавать, и все перешли в столовую. В то же время она послала слугу узнать, почему пан граф не спускается к завтраку. Вскоре тот вернулся и сообщил, что пан граф находится у тела покойной.

— Ты предупредил, что завтрак на столе?

— Да, пани графиня, но пан граф разозлился, ответил, что сам знает, и приказал мне выйти.

— Это похвально, — сказала пани Матильда по-английски, — что он счел нужным помолиться возле покойной, но мог бы выбрать более подходящее время.