Чтение онлайн

Секунда.

Простой деревянный стул, который обычно стоял возле шкафа, Хоффманн поставил прямо перед порогом, чтобы перегородить дверной проем.

Секунда.

Подушки, покрывало и штаны превратились в тело под одеялом, а синие рукава спортивной куртки сделались «руками». Конструкция никого не обманет. Но при беглом взгляде создаст иллюзию.

Полсекунды.

Оба охранника исчезли в коридоре. Все камеры были отперты; Хоффманн встал слева от двери, прижавшись к стене. Они могут прийти когда угодно. Если они все узнают, если его раскроют, смерть последует немедленно.

Пит смотрел на носок, намотанный на ручку, на стул в дверном проеме, на подушки под одеялом.

Две с половиной секунды.

Его спасение, его время для ответного удара.

Он тяжело дышал.

Он притаится здесь, у стены, на ближайшие двадцать минут.

Его первое утро в Аспсосской тюрьме.

Перед ним кто-то стоял. Две тощих ноги в костюмных брюках. Ему что-то сказали и теперь ждали ответа. Но он молчал.

— Гренс? Что вы делаете?

Эверт Гренс спал на полу за коричневым диваном, положив на живот сложенные в папку материалы расследования.

— У нас встреча. Вы же сами хотели поговорить. Вы что, пролежали здесь всю ночь?

Побаливала спина. Сегодня пол оказался жестче.

— Вас это не касается.

Гренс перевернулся, приподнялся, потом уперся руками в подлокотник дивана, и мир покачнулся.

— Как вы себя чувствуете?

— Это вас тоже не касается.

Ларс Огестам сидел на диване, дожидаясь, пока Гренс дойдет до своего стола. Они недолюбливали друг друга. А точнее — терпеть не могли. Молодой прокурор и пожилой комиссар происходили каждый из своего мира, и ни у того ни у другого не было охоты наведаться в мир собеседника. Огестам предпринял было пару таких попыток, во всяком случае в первые годы. Он заводил лёгкие разговоры, слушал и наблюдал, пока не убедился, что все бесполезно, Гренс решил презирать его, и ничто не изменит его решения.

— Вестманнагатан, семьдесят девять. Вы хотели рапорт.

Ларс Огестам кивнул.

— Мне почему-то кажется, что вы в тупике.

Они в тупике. Он в этом не признается. Пока.

— Мы отрабатывали несколько направлений.

— Каких?

— Я пока не готов говорить об этом.

— Я не знаю, что у вас есть. Если у вас есть хоть что-то — скажите мне, а потом можете послать меня к черту. По-моему, у вас вообще ничего нет. И я думаю, что пора исключить это дело из списка первоочередных.

— Исключить из списка!

Ларс Огестам широким жестом утвердил тощий локоть на столе с кипами неоконченных расследований:

— Вы топчетесь на месте. Предварительное следствие застряло. Вы не хуже меня знаете, что неприемлемо оттягивать на себя столько ресурсов, когда вот-вот потерпишь крах.

— У меня нет ни одного нераскрытого убийства.

Они посмотрели друг на друга. Каждый происходил из своего собственного мира.

— И… что в таком случае у вас есть?

— Убийство, Огестам, это не первоочередная задача. Убийство — это предмет расследования.

— Вы знаете…

— И я занимаюсь этим тридцать пять лет. Начал, когда вы еще пеленки пачкали.

Прокурор не стал слушать. Когда решаешь не слушать — то и не слушаешь. Слова Эверта Гренса уже давным-давно не обижали его.

— Я прочитал, что вы выяснили во время предварительного расследования. Выяснили… довольно быстро. Но на периферии осталось несколько неразработанных имен. Пройдитесь по каждому, разберитесь с ними. У вас три дня. Потом мы снова встретимся. И если у вас к этому времени не будет ничего нового, вам лучше придержать язык, пока я буду определять, чем заняться в первую очередь.

Гренс смотрел, как решительная спина в костюме скрывается в дверях. Он готов был наорать на нее, но другой голос, которого прежде не было, тот самый, который две недели звучал у него в голове каждый божий час, снова пробился и зашептал, настойчиво, монотонно до тошноты повторяя короткие фразы.

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять. Пятый этаж.

У него три дня.

Кто ты?

Где ты?

Он простоял, вжавшись в стену, двадцать минут, все мускулы напряжены. В каждом новом звуке ему чудилась угроза нападения.

Ничего не случилось.

Пятнадцать заключенных, его соседей по коридору, потянулись к туалету и душевым, потом — на кухню, к раннему завтраку. Никто не остановился у его двери, никто не попытался открыть ее. Сегодня его по-прежнему звали просто Пит Хоффманн, он был человеком из «Войтека», которого посадили за три килограмма польских цветочков в багажнике машины и который еще раньше проделал трюк с легавым — прицелился и дважды выстрелил в паскуду.

Потом заключенные скрылись, один за другим, — кто в прачечной, кто в мастерской, большинство направились в учебные комнаты, двое — в медпункт. Никто не устроил забастовку и не остался в камере — а это здесь часто бывало. Кто-нибудь, наплевав на перспективу продления срока, отказывался от работы. Пара месяцев, добавленных к двенадцати годам — всего лишь слова, записанные в бумажках засунувшего его сюда общества.

— Хоффманн!

Тюремный инспектор, принимавший его вчера, ледяные глаза буровят каждого, кто стоит перед ним.

— Что?

— Пора выходить из камеры.

— Мм?

— На работу. Убираться. В административном здании и в мастерской. Но не сегодня. Сегодня пойдешь со мной и попробуешь понять, где, как и когда ты будешь орудовать своими щетками и хлоркой.

Они бок о бок прошли по коридору тюремного сектора, потом спустились по лестнице в подземный коридор.

— Когда Паула прибудет в Аспсос, рабочее место должно быть уже подготовлено. В первый же день он должен приступить к уборке в административном здании и в мастерской.

Бесформенная одноцветная роба жала в бедрах и плечах; Хоффманн и его провожатый поднимались на третий этаж корпуса «В».

— Работа уборщика — это, с точки зрения заключенных, награда.

Сначала они остановились перед туалетом у входа в мастерскую.

— Значит, наградите его.