Три поцелуя

Гоблины жаждут особенных девушек. Можно прогуляться с гоблином по кампусу средней школы и по ходу, указывать ему то на одну, то на другую. Не та, и эта не она. Она. Бойкие, милые с татуировками бабочек в потаенных местах, сидящие на коленях своих парней? Нет, не они. Девушки, наблюдающие за бойкими, милыми девушками, которые сидят у своих парней на коленях? Да.

Это они.

Гоблины хотят заполучить девушек, которые больше всех желают быть красавицами. Их томление по красоте оставляет след, запах, по которому гоблины могут преследовать свою добычу, подобно акулам, почуявшим каплю крови, распустившуюся бутоном в воде. Им нужны девушки с алчущими глазами, которые молятся каждую ночь, мечтая проснуться следующим утром с другой внешностью. Нетерпеливых, невинных, жаждущих девушек.

Как Киззи. 

Семья Киззи жила за городом, в странном доме со всеми этими штуками вроде наковален во дворе и шелудивой козой, которая непременно брала на таран забор, стоило кому-то пройти мимо. К двери их дома не решился бы подойти ни один почтальон, но оно и к лучшему, потому что им никто никогда не писал. Они даже не получали рекламы и иной бесполезной почты, как другие нормальные люди.

Семья Киззи выделялась среди прочих.

У них не было телевизора, но они знали сотни песен на языках, о существовании которых учителя Киззи даже и не подозревали. Они любили распевать их вместе, рассевшись во дворе на шатких стульях. Их голоса были такими жалобными, что казалось, будто это волки воют на луну. Их семья изобиловала патлатыми голубоглазыми дядюшками, бренчавших на старых красивых гитарах, и полными тетушками, которые сушили цветы, чтобы потом раскурить ими трубки. Кузенов было не счесть. Маленькие и стремительные, снующие в водоворотах женских юбок, готовые в любой момент уклониться от рогов козы, подобно матадорам, которые не вышли ростом и обладали пронзительным визгом. Мать Киззи носила платок, как какая-то крестьянка из иностранного фильма, а отец потерял два пальца благодаря встрече с волком где-то в Европе. Он убил волка и вернул себе пальцы. Отец держал при себе косточки пальцев в мешочке вместе с зубами того самого волка, посмевшего их откусить.

Все женщины в семье занимались садом, а мужчины охотились на сезонную (и не очень) дичь. В своих кособоких сараях они творили то, что большинство пригородных детей видело только в документалках или возможно у миссионеров в какой-нибудь стране третьего мира. Используя топоры, они с глубочайшим пониманием предмета превращали животное и его потроха в еду.

Киззи ненавидела все это, и, как следствие, она также ненавидела себя. Она ненавидела зеркала, ненавидела свои лодыжки и волосы. Ей хотелось выбраться из своей жизни, словно та была морской раковиной, которую она не могла бросить на берегу и уйти босой прочь. Она была уверена, что ни у кого в Северной Америке не было такой дурацкой жизни.

Кроме наковальни и козы, во дворе водилось множество безымянных кошек, все время снующих и балансирующих на узких поверхностях, еще были куры, павлин, который кричал «рейп [1] !» (в своей павлиньей манере) и несколько машин без колес на стопках кирпичей. Издалека приходили призраки, чтобы шептать, хандрить и питаться, иногда приезжали незнакомцы в больших потрепанных машинах, заполненных всем имеющимся у них скарбом. Они оставались на несколько дней, играли на аккордеонах, глотали самогон и пели баллады, слова которых никогда не знали бумаги, но жили только в скрипучих нотах их голосов. Киззи нравились призраки, а незнакомцы — нет, потому что отец заставлял дочь уступать свою комнату, а те всегда оставляли там после себя запах немытых ног.

Ей было шестнадцать. Она была умной, но без энтузиазма, младшая в средней школе, которую она прозвала школой Святого Рябого Марка для Каннибалов.

Святой Рябой Марк — это прозвище она дала школьному директору, страдавшему угревой сыпью. Он использовал любой предлог, чтобы рассказать о том времени, когда он был еще совсем молодым и в качестве миссионера побывал на острове Барнео, где, служа Господу, заразился паразитами и лишаем. Его тонкие губы становились еще тоньше всякий раз, когда Киззи приводили к нему в кабинет из-за прогулов, а она с остервенелым удовольствием придумывала воображаемые религиозные праздники, чтобы объяснить свое отсутствие. Она знала, что директор скорее стиснет зубы и примет ее россказни, чем позвонит родителям, которые кричат в телефон, как будто это футуристическое устройство, и чьи громкие восклицания на их родном языке могут убедить кого-угодно, что это цыганские проклятья.

Но сильнее, чем большинство подростков, Киззи ненавидела, когда ее видели с кем-нибудь из членов семьи, и она решила добираться до школы и в снег, и в дождь пешком. Обморожение было предпочтительнее ржавых ведер, именуемых машинами, и вечно почесывающих свое пузо дядей. Она довольно остро воспринимала все, что было связано с умерщвлением: ее было легко смутить, но трудно вызвать отвращение. Дома она занималась грязной работой, которая должна была исчезнуть давным-давно в цивилизованном мире, например, солила сало и отрубала головы цыплятам.

Она пила слишком много кофе, курила, пела завораживающим голосом, если кому-нибудь удавалось убедить ее спеть. В школе Киззи заклеймили ужасным прозвищем, и она боялась, что оно будет преследовать ее всю жизнь. У нее были две подруги: Иви и Кактус. Иви была толстой, а Кактус, которую звали на самом деле не Кактус, а Мэри, — саркастичной.

— Заткнись, Киззи. Не отрубали вы никакому лебедю голову, — заявила Иви, когда девушки в пятницу возвращались домой из школы и курили.

— Гмм. Еще как отрубили, — ответила Киззи. — Нам нужно было одно из его крыльев, чтобы положить его в гроб бабушки.

— Фу! Ужасно!

— Да, я тебя умоляю, тот лебедь был редкостным ублюдком.

— Но вы же отчекрыжили ему башку… Это жестоко.

— Жестоко? Да я постоянно отрубаю бошки цыплятам. Это не жестокость. Это ж почти как с едой, Иви. Тебе ведь известно, что еда не рождается на свет, упакованная в пластик?

— Вы его сожрали что ли? Я так и скажу Мику Креспейну, что ты лебедеедка.

— Да не сожрали мы его! Ну придешь ты к Мику Креспейну и начнешь рассказывать ему о моих привычках в еде, а он такой, эээ, а ты кто такая?

— Не, он спросит: эээ, что еще за Киззи?

— Он знает, как меня зовут! Я сижу прямо за ним на тригонометрии и до мельчайших деталей изучила его затылок. Я могу выбрать его на опознании по шее.

Кактус все это время безмолвно выдыхала длинные клубы дыма, но решила прерваться и произнесла:

— Черт с ней, с этой шеей Креспейна. Я хочу знать, зачем вы засунули лебединое крыло в гроб твоей бабки?

Киззи ответила так, словно ответ был очевиден.

— Ну дык, чтобы ее душа смогла воспарить.