Чтение онлайн

— А кто возьмет на себя ответственность все ему рассказать, может быть, ты?

— Я? Пока он сам что-то не заподозрит, я — могила!

Тут вошел Энрико, прихрамывая.

— Дайте мне двадцать лир на рыбу! Там на рынке продают живых угрей и превосходную акулу — мясо просто белоснежное!

— Ты как раз вовремя! Еще раз оставишь нас наедине с кавалером, клянусь — ноги твоей больше не будет в нашем доме!

Увидев, что Джулио смеется, Энрико понял, что ссоры на этот раз удастся избежать.

— И о чем же вы с ним беседовали? Не понимаю его — что ни день, тащится сюда, как в исповедальню. Какая чудовищная бестактность! Заняться ему нечем — вот и проводит время в пустой болтовне. А теперь, если изволите дать денег, я отправлюсь за рыбой. Хочу сам выбрать. Да, придется попотеть, чтобы дотащить ее до дома!

— Сказал бы лавочнику — пусть принесет.

— Ну уж нет, этому типу я не доверяю. Разве не помнишь, какую он нам в тот раз подсунул тухлятину! А ведь я на рынке специально отбирал по одной, самые свежие! Никому нельзя верить! Давайте скорее, а то еще чего доброго меня опередит какой-нибудь знатный синьор или трактирщик…

Джулио вытащил из бумажника двадцать лир. Энрико поспешно убрал их в карман; вид у него при этом был несколько вороватый.

— Только и разговоров, что о ребенке. Неужели кавалер и впрямь считает себя его отцом? В жизни не видывал таких идиотов!

И все трое дружно ухмыльнулись.

Модеста была женщиной скромной и непритязательной; она полностью посвятила себя семье, все прочее было ей неведомо и чуждо. Полноватая, но шустрая и энергичная, она проводила дни в заботах по дому — в этом она не знала себе равных. К каким только уловкам ни прибегали иной раз племянницы, чтобы выманить Модесту на прогулку хоть ненадолго. Она была высокая и тучная, как Никколо. Мужчины доставляли домой съестные припасы, она же с радостью выполняла свою основную обязанность — готовить. Однако в последнее время Модеста утратила былое спокойствие и жизнерадостность, так как чувствовала, что от нее что-то скрывают.

Как-то раз, пока муж умывался, Модеста спросила:

— Ты все время жалуешься, что дела в лавке идут плохо, почему же тогда мы продолжаем жить на широкую ногу?

Никколо давно ждал и боялся этого вопроса, однако постарался ответить как можно непринужденнее:

— Занимайся своим делом. Моя жена не должна лезть, куда не следует.

Она хотела было возразить, но только усмехнулась. Никколо продолжал, стараясь казаться веселым:

— Твое дело — чулки вязать!

Модеста робела, но молчать уже не было сил.

— Я уверена, ты чего-то недоговариваешь.

Никколо захохотал.

— Ты чем-то озабочен в последнее время и не раз говорил, что мы в любой момент можем оказаться на улице!

— Не раздражай меня с утра! Я встал в таком чудесном настроении, а ты хочешь мне его испортить.

— Ты просто смешон!

— А ты зануда!

— Я не зануда, я действительно волнуюсь.

— А мне что прикажешь делать? Если волнуешься — сходи к врачу! Еще раз повторяю, дай одеться спокойно, сделай милость!

Она направилась в кухню готовить горячий шоколад, Никколо же поспешно надел пиджак.

В другой раз Модеста не осмелилась бы упорствовать, однако тревога придавала ей храбрости. Она поспешила принести шоколад в комнату, и, воспользовавшись тем, что они с мужем были вдвоем, заявила:

— Я сегодня же пойду к кавалеру Никкьоли.

— Иди, никто тебе не запрещает!

Никколо старался держать себя в руках, зная, что жена скоро угомонится. Мысль о братьях вселяла в него уверенность. Он сидел с надутым видом и глотал шоколад, хотя тот обжигал ему язык, — лишь бы уйти поскорее.

— Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, и при этом пытаешься скрыть от меня очевидное, после стольких лет брака! Смотри, про Никкьоли я не шучу!

— Так это угроза? И ты еще смеешь хвастаться перед всеми, какая ты образцовая жена!

Модеста притихла: сама виновата. Как она могла подумать, что муж ее обманывает, это просто нелепость! И все-таки женская интуиция не давала ей покоя. Как-то раз ей приснился счастливый номер в лотерее, и она, со свойственным ей слепым упрямством, раз за разом разыгрывала одну и ту же комбинацию цифр.

С минуты на минуту в гостиную должен был спуститься Энрико за кофе и бутербродами. Тогда она решила расспросить его обо всем — с Джулио разговаривать было бесполезно: он непременно все передаст мужу.

Энрико дичился Модесты, был всегда мрачен и немногословен в ее присутствии, а порой откровенно груб. В то утро он был угрюм, как никогда, и явно не настроен беседовать, однако Модеста все-таки решилась спросить:

— Ну и как в лавке, доход нынче хороший?

— У тебя муж есть, у него и спрашивай! Молоко, похоже, прокисло…

— Никколо ничего мне не рассказывает!

— И поэтому ты решила обратиться ко мне?

— Рано или поздно я все равно узнаю!

— Уж вы-то, женщины, это умеете.

— Еще бы!

— Слушай, дай позавтракать спокойно! Ты бы лучше масла на бутерброды не жалела, а то приходится потом самому домазывать… И вообще, что за чудовищная бестактность — приставать с разговорами в самый неподходящий момент!

Модеста теперь уже не знала — может, тут и вправду есть основания для подозрений? Он смотрел на нее, презрительно нахмурившись, как смотрят на заклятого врага. Иногда Энрико становился по-настоящему неприятен Модесте, но она пыталась подавить в себе это преступное чувство. Разве можно сердиться на родных? Она принялась было упрашивать его, но тот сухо сказал:

— Пожалуйста, оставь меня!

Модеста послушно удалилась, внутренне ругая себя за то, что начала этот разговор.

Энрико же, вместо своей обычной утренней прогулки, отправился прямиком в лавку и, войдя, заявил:

— По-моему, твоя жена что-то подозревает!

— С чего ты взял? — спросил Никколо.

— Полагаю, для тебя это не новость.

Никколо, чтобы не выглядеть слабаком в глазах брата, ответил:

— Да ко мне она и подойти-то боится!

— Кому ты рассказываешь? Нам надо держаться сообща, Джулио тоже надо предупредить.