Чтение онлайн

– А я хочу, чтобы у моей супруги было хоть немного здравого смысла.

– Но, Вильгельм, в последнее время…

– В последнее время я слишком часто посвящал тебя в свои дела. Теперь я вижу, что допустил ошибку.

– Нет, Вильгельм, ты никогда не ошибаешься.

Он пытливо взглянул на нее. Уж не смеется ли она над ним? Да нет, улыбки и след простыл – она молит Бога вернуть ей утерянную благосклонность ее супруга.

Он чуть смягчился.

– Если он твой отец, то это еще не повод для того, чтобы мы могли закрывать глаза на его недостатки. Напиши ему что ты не в силах выполнить его просьбу, поскольку принц – твой супруг и господин, которому ты обязана во всем подчиняться.

– Хорошо, Вильгельм, – тихо сказала она.

– Повторяю – во всем, – строго добавил он.

Яков писал о том, что Монмут собирается провести всю зиму в Гааге, и требовал воспрепятствовать намерениям его племянника. Вильгельм игнорировал эти письма – мало того, он обратился к жене с необычной просьбой.

– Послушай, а почему бы тебе не развлечь нашего кузена? – спросил он. – Я не вижу причины, запрещающей нам устроить какой-нибудь небольшой бал. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы гости на нем не скучали.

Мария просияла от удовольствия. Бал! Как в прежние времена!

– Но мы ведь не знаем всех последних танцев! – воскликнула она. – Хотя Джемми их прекрасно знает, в это можно не сомневаться. А вот подходящего платья у меня нет – надо немедленно сшить.

Вильгельм усмехнулся. Все-таки она еще недостаточно повзрослела. Вон как глаза заблестели – совсем как у той девочки, что так обворожила его во время их первой встречи (детское мимолетное знакомство со своей будущей супругой он уже не помнил) – живая, жизнерадостная, как и все Стюарты. Мария во многом походила на ее дядю Карла, что было особенно заметно, когда она оказывалась рядом с Монмутом.

Они оба были очень красивы: Монмут – как всегда, обаятельный, обращавший на себя внимание всех женщин; Мария – только сейчас, когда она полностью оправилась от болезни и готовилась вести тот образ жизни, которым так наслаждалась у себя на родине.

Она уже начинала думать, что наступило самое счастливое время ее жизни. Вильгельм постепенно приближал ее к себе, позволял принимать участие в государственных делах; она знала обо всем происходящем в Англии, и они каждый день обсуждали вести, приходившие оттуда. Ах, как ей хотелось, чтобы в этих разговорах не так часто упоминалось имя ее отца и чтобы от нее не требовали презрения к нему! Однако, слыша рассказы о его бесчисленных глупостях и просчетах, она поневоле приходила к мысли о том, что он заслуживает такого отношения со стороны своей дочери.

Мария подружилась с Генриеттой. Монмуту это было приятно. Он говорил, что давность их связи скорее свидетельствует о его мужском постоянстве, чем о супружеской неверности, и хотя Мария любила герцогиню Монмутскую, она не могла не признать достоинств его любовницы; Генриетта была уже не фривольной девочкой, когда-то танцевавшей в Каллисте, а серьезной, зрелой женщиной, знававшей все желания Монмута и решившейся провести с ним всю оставшуюся жизнь. Генриетта питала к нему почти такие же чувства, какие Мария питала к Вильгельму.

Да и сам Джемми, энергичный, неунывающий – кто же, исключая принца, мог не заразиться его жизнерадостностью? Какие бы события ни надвигались на Англию, он всегда находил время от души повеселиться. Танцевал он лучше любого придворного, а Марию любил еще с ее детства.

От его красоты и мужской грации у нее порой захватывало дух; видя его с Генриеттой, она всякий раз думала о небывалом счастье, выпавшем этой женщине. Ей становилось скучно без тех вечеров, когда Джемми учил ее новым танцам.

– А помнишь Ричмонд? – как-то спросила она. Он улыбнулся. Затем сказал:

– Никогда не забуду, как мы там танцевали.

И вновь она поймала себя на том, что мысленно сравнивала Джемми и Вильгельма. Ей сразу расхотелось танцевать.

Просто они слишком разные люди, уверяла она себя чуть позже. Каждый из них по-своему привлекателен.

И если уж судить строго: Вильгельм – человек идеи. Он бы никогда не пошел на те авантюры, в которые столько раз был вовлечен Джемми. Юные годы Джемми провел бурно, Вильгельм – незаметно. Джемми был красив и обаятелен, но Вильгельм был прирожденным правителем.

Она думала о буйном прошлом Монмута – о том, как король вновь и вновь спасал его от позора и катастрофы. Вспомнила несчастную Элеонору Нидхем, которая покинула столицу, потому что собиралась родить ребенка от него, Джемми. Теперь у нее было пятеро детей; у герцогини – шестеро, а у Генриетты – двое. Всего тринадцать. А у нее самой – ни одного. Увы, в этом смысле она при всем желании не могла сравнивать Джемми и Вильгельма.

Правда, была еще Елизавета Вилльерс… Она закрывала глаза на эту связь. С Елизаветой они встречались довольно часто, но Мария внушила себе мысль том, что все беды уже позади.

Вильгельм был слишком занят своими делами; на любовницу у него просто не хватало времени. Следовательно, все позади. И лучше не вспоминать о том, что было.

Приезд Монмута разогнал скуку гаагского двора; изменил он и жизнь самой Марии. Порой она даже задавалась вопросом, сможет ли когда-нибудь вернуться к будням, еще недавно казавшимся такими привычными. Спозаранку вставать, проводить почти все время в молитвах, изредка рисовать или заниматься садом – это ли не уклад, подобающий дворцу принцессы, наследницы британской короны?

Она не могла понять, почему Вильгельм не препятствовал переменам, происходившим в его ближайшем окружении. Хотел ли он показать всему миру, как велико его желание наладить союзничество с английскими протестантами? Ведь вся сложность наследования английского трона заключалась в упорстве, с каким протестанты боролись против католиков. Ее отец до сих пор не утратил бы своей былой популярности, если бы не зарекомендовал себя убежденным католиком.

Как бы то ни было, перемены произошли. Поэтому, когда в декабре Монмут сообщил ей о своем намерении вернуться в Англию для тайной встречи с отцом, она впала в меланхолию.