Третья раса
Шрифт:
— Молчунья, очнись! — показывал я знаками Языка Охотников, совершенно упустив из виду, что мои слова переводятся в буквы на ее наглазном мониторе.
Слышать-то она меня не могла, а глаза уже наверняка закрыты. Опомнившись, я начал ее расталкивать, потому что кроме нее некому было ввести код открывания шлюза. Я хоть и слышал цифры, которые она передала Долговязому, но и не думал их запоминать. Первые три цифры были триста семьдесят пять, а вот что дальше, я бы не вспомнил и ради спасения жизни.
Понятно было, что это конец, если не привести Молчунью в чувства. Но она никак не реагировала на мои попытки. Я вспомнил, что Долговязый хватал ее за грудь, чтобы выдернуть из бессознательного состояния, но когда я попробовал подергать ее за соски, это не произвело никакого эффекта. Похоже, она плотно вырубилась, и такие уловки уже не годились.
Я подумал, что, может быть, воздействие на более интимное место окажется эффективнее, но сделать этого уже не успел. Жуткая боль во всем теле сделалась невыносимой, и я сам начал проваливаться в черную бездну, лишенную ощущений. Там было легче.
Боль отступила, померкла, сердце стучало все медленнее. Я увидел Леську. Она сидела на берегу тихого, спокойного океана и бросала голыши в медленно набегавшие волны. Она была красивая, как никогда, шелковая рубашка на ней трепетала от легкого ветерка, то скрывая фигуру, то подчеркивая ее рельеф. Видение растворилось, пропало, словно на него накинули черный занавес, и я понял, что умираю. Страха не было, боли тоже, только невыразимая грусть защемила сердце.
И вдруг на черном фоне явственно проявилось жутковатое пупырчатое лицо Жаба.
— Умирать собрался, Копуха? — усмехнулся он. — Рано, рано еще. Память тренируй. Десятизначные коды должен запоминать с первого раза, а ты восьмизначный не смог в памяти удержать. Но это на будущее. А пока вот тебе оставшиеся пять цифр.
Он поднял лист пластика, на котором стилом были начертаны недостающие знаки кода.
— Просыпайся! Представь, что ты в Антарктиде, в лютый мороз. Верный способ! Сердце сразу разгонится. Только цифры не забудь.
Я ничего не мог представить и видел только лицо Жаба.
— Экий ты слабак, — вздохнул бывший взводный. — Ладно, последний раз выручаю.
Вместо него перед глазами возникла бесконечная ледяная пустыня с торосами. Мороз был градусов шестьдесят, да еще с лютым ветром. Меня это словно хлыстом ударило, затем еще раз и еще. Сердце начало набирать обороты, видение Антарктиды померкло, а вместо него перед глазами поплыли кровавые круги. Тьма не отступила, но я знал, что пришел в себя. Двигаясь по дну, ведя ладонью по гладкому боку «Валерки», подтягивая привязанную ко мне Молчунью, я нащупал панель ввода. Код набирать пришлось вслепую, зная расположение клавиш, но я с первого раза ввел его верно. «Валерка» дрогнул, загудел, зажег мощный прожектор над головой и приветливо поднял входную створку шлюза.
Уже окончательно замерзая, я втащил Молчунью в тамбур и повис на рычаге, запирающем вход. Балласт остался снаружи, тяжелая створка опустилась и легко перебила веревки. Тут же взвыли насосы, откачивая ледяную, мутную от ила воду. Яркий свет резал глаза, но это неудобство казалось райским. Уровень воды быстро понижался, и как только он опустился ниже груди я, как следует проблевался морской водой. Выгнать ее из легких оказалось не сложнее, чем продышаться после погружения в жидкостном аппарате. «Рассол» от морской воды мало чем отличался.
Когда от воды на полу остались лишь мелкие лужицы, открылась дверь в коридор, и я, сам еле держась на ногах, вытащил туда Молчунью. Она не подавала никаких признаков жизни, кожа у нее была жутковато синяя и вся покрытая крупными мурашками. На губы вообще страшно было смотреть — ну точно, как у покойницы. Однако приложив ухо к груди, я услышал едва различимое сердцебиение.
Не тратя времени даром, я перевернул Молчунью на живот и начал ритмично надавливать на спину, старательно выдавливая воду из легких. Глухонемая задергалась, извергла из себя воду, а я продолжал и продолжал давить руками, чтобы привести ее в чувство. Затем перевернул на спину и продолжил реанимационные мероприятия. После шести мощных толчков в грудь, как нас учили в учебке, я выдохнул ей изо рта в рот, плотно прижавшись губами к ее губам. Затем снова шесть толчков, и выдох, еще раз и еще. Синюшность кожи не проходила, но я глянул на себя и убедился, что хоть и в сознании, а выгляжу ничем не лучше.
У Молчуньи затрепетали веки. Я догадался, что надо сорвать с нее и с себя одежду, иначе мокрая ткань не даст нам согреться. Сначала я сбросил с себя рубашку, затем освободился от бесполезной уже перчатки связи. Освободив голову Молчуньи от обруча с закрепленным на нем монитором, а руку от промокшей перчатки, я принялся ее раздевать. Стянуть с нее рубашку оказалось проще чем брюки — они намокли и прилипли к телу. Не раздумывая, я сорвал у нее с пояса монтажный нож, разрезал остатки связывающих нас веревок, а затем осторожно располосовал ее брюки и белье. После этого сам разделся догола и потащил напарницу к ближайшей каюте.
Распахнув дверь, я опустил раскладную койку и выставил отопитель на максимум. Молчунья оказалась тяжелой, а у меня кончались последние силы, так что я взвалил ее на кровать не без труда. Закрыв дверь, я вынул из рундука одеяло, улегся рядом с напарницей и укутал нас обоих. Она казалась мне холодной, как глыба льда, но это означало, что сам я покажусь ей теплым, даже горячим. Поэтому я обнял ее и прижался всем телом, пытаясь согреть. Она не дышала, но это потому, что в крови еще жил грибок, выделявший достаточно кислорода. Я и сам мог не дышать, но не мог отказать себе в удовольствии.
Через минуту тело Молчуньи потеплело, она зашевелилась, застонала, и я еще крепче стиснул ее в объятиях. Она распахнула глаза и отстранилась.
«Живы!» — показала она на пальцах и с трудом улыбнулась.
«Говорил же, что все будет в порядке», — ответил я.
«Как же ты шлюз открыл? Код запомнил, когда я Долговязому говорила? Все восемь цифр?»
«Нет, — честно признался я. — Мне его Жаб передал, когда я уже был без сознания».
«Ты его видел?»
«Да, как бы во сне. Он уже год мне такие сны транслирует в голову».