Третья пуля
Шрифт:
Алик был негодяем, глупцом, никчемным, но все же человеком, который умер, как и многие люди, – в одиночестве, болезненно, внезапно.
Только вечером того дня, в атмосфере истеричных репортажей, до меня дошло, что нам еще раз очень крупно повезло. Удача благоволит смелым, в этом нет сомнений. Теперь, когда уста Алика сомкнулись навечно, никто не услышит безумную историю о том, как им манипулировали циничные красные шпионы. Появятся другие истории, которые будут распалять воображение впечатлительных людей в грядущие десятилетия. В многочисленных книгах, фильмах и телесериалах, посвященных этой теме, речь будет идти не о Красном Хозяине. Все тайны Алика похоронят вместе с ним, и внимание публики переключится на привидение из фильма «Доверенное лицо из Чикаго». На загадочного стрелка с его щекочущими воображение связями, с полусветом и женщинами с невероятно длинными волосами, большими грудями и густыми тенями под глазами. Я вдруг сейчас подумал… Знаете что? Я не испытываю ни малейшей потребности знать что-либо о мистере Джеке Руби, и все.
Я наблюдал кончину Алика в одиночестве, поскольку Лон и Джимми уехали рано утром в воскресенье, двадцать четвертого.
Мы виделись с Лоном перед его отъездом. Я передал ему разобранную винтовку, и он при мне упаковал ее компоненты в чехол. Он явно пребывал в состоянии депрессии. Мне удалось немного развеселить его. Зашел попрощаться Джимми. Они обнялись. Потом Лон уехал, а Джимми пошел собирать вещи – его рейс был немного позже. Я же остался, чтобы стать свидетелем трагической развязки драмы Освальда.
На Джимми эти события оказали значительно меньшее влияние, чем на Лона. Он все-таки профессионал. Тогда я, разумеется, не мог знать, что жить ему осталось не больше полугода. Один мой коллега из секретных служб поручил ему установить аппаратуру прослушивания в посольстве одной из стран Восточного блока в Канаде. Это была обычная, рутинная работа. Однако конный полицейский заметил его тень, подозрительно мелькнувшую в аллее, и погнался за ним. Джимми знал, что не может позволить себе сдаться и дать показания, поскольку в этом случае пострадало бы слишком много людей. Полицейский выстрелил, Джимми упал, сраженный пулей. Его гибель была отнесена к категории «загадочных». «Что американский бизнесмен делал на темной аллее за зданием чехословацкого посольства, и почему он попытался скрыться от полицейского?» – задавались вопросом канадские газеты.
Я знал, что Лон долгое время не будет общаться со мной, поскольку ему предстояло многое обдумать. Вы спросите: почему ты не устранил его, единственного, кто все знал? Ты же видел столько шпионских фильмов. Дело в том, что я не устраняю. Даже не люблю эвфемизм «устранять» вместо «убить», это клише из дешевых детективных романов. Я – высоконравственный убийца. Убиваю только по политическим соображениям и не могу по причинам личного характера – например, ради того, чтобы отвести от себя опасность, заработать денег или избавиться от неприятного мне человека.
Будь что будет, приму все. Если Лон сломается под бременем вины и решит признаться, не стану ему препятствовать в этом. Но мир недостоин того, чтобы в нем жить, если ты не доверяешь людям, которых любишь, – поэтому я предоставил себя судьбе. Я не видел Лона до 1993 года, после того, как он «умер» и сменил имя.
Мне пришлось оставаться в отеле до понедельника, двадцать пятого – того самого дня, на который мы намечали ликвидацию генерала Уокера. Душа стремилась к Пегги и мальчикам. Страстно хотелось быть рядом, чтобы помочь им преодолеть эмоциональный кризис, виновником которого являлся я сам, о чем они, естественно, не догадывались. Но я не мог уехать слишком поспешно, поскольку нельзя было исключать того, что кто-то свяжет мой приезд и отъезд с событиями в Далласе. Чрезмерная предосторожность чрезмерно осторожного человека. Вернувшись, я взял выходной, после чего вернулся к работе, погрузившись в пучину всеобщей скорби и стараясь как можно быстрее войти в привычную колею.
Так как это мемуары, а не автобиография, позвольте мне пропустить подробности исцеления моей семьи, шатаний и разброда в секретных службах – горевал даже Корд Мейер – и траура в Вашингтоне, округ Колумбия, который продолжался до самой весны. Вы, вне всякого сомнения, помните канонические образы той эпохи, и дольше других в моей памяти сохранялось изображение вставшей на дыбы лошади, чей всадник, Черный Джек, падает назад, цепляясь одной ногой за стремя. Как бы кощунственно это ни звучало, но я оплакивал человека, которого убил. За все это время я испытал чувство радости лишь один раз – когда у меня в номере появился Джимми и стало ясно, что у нас все получилось. Это была профессиональная гордость, а не самодовольство охотника, убившего дичь.
Кроме того, стоило ли удивляться, что Кеннеди, неудачник в президентском кресле, не внушавший надежды на возможность интеллектуального роста, моментально стал символом величия, и что время его пребывания в Белом доме, окрещенного тогда «Камелотом», запечатлелось в народном сознании как яркий период морального совершенства, звездного великолепия, блистательной красоты и так далее. Как бы то ни было, я чувствовал себя неплохо. Мне было немного за тридцать, а это не тот возраст, когда принимаешь что-либо слишком близко к сердцу.
Я с головой окунулся в работу и добился немалых успехов, которые впоследствии принесли мне славу. Меня не преследовало чувство вины и не мучило раскаяние. Вскоре я стал звездой своего подразделения и со временем превратился в легенду. Удивительно, какие чудеса способен творить упорный труд.
Спасибо Пегги, которая всегда находилась рядом со мной, и в горестях, и в радостях. Она вырастила троих прекрасных ребят, хотя ей это далось совсем нелегко, с учетом особенностей американской жизни в те времена. Я, как мог, помогал ей, старался уделять им как можно больше времени, ходил с ними на матчи по футболу и лакроссу. Я чрезвычайно благодарен своим родителям, которые заботились о том, чтобы моя семья не чувствовала себя брошенной в периоды длительного отсутствия ее главы. Никто никогда ни в чем не нуждался. Надеюсь, собственным примером я демонстрировал сыновьям, что преданность делу является одной из высших добродетелей и окупается сторицей, пусть и ценой некоторых потерь в плане личной жизни. Могу с радостью и гордостью отметить, что все они с честью выдержали испытания и избежали соблазнов шестидесятых – никаких наркотиков, никаких попоек, никакого криминала. Если они что-то и унаследовали у меня, так это серьезное отношение к работе. Самое большое сожаление вызывает у меня то, что я лишен удовольствия общения с внуками.
Должно было пройти некоторое время, прежде чем мы поняли, что моя попытка изменить ход истории завершилась полным и бесславным провалом. Кто мог предположить, что этот самовлюбленный осел Линдон Джонсон захочет осуществить революцию дома – что я предвидел, – начав одновременно с этим большую сухопутную войну в Азии – чего не ожидал? Тем не менее он прислушивался к советам приспешников Кеннеди, пока те не бросили его, что легко было предсказать, и продолжал его политику – с еще большим упорством. Я неоднократно жалел о том, что не знаю, где искать Лона, и что Джимми уже нет в живых. Меня так и подмывало вновь собрать боевую группу для проведения операции «Либерти Вэланс II».
Это было настоящее безумие. К 1966 году стало очевидно, что во Вьетнаме нас ожидают мрачные, кровавые перспективы и что очень многие ребята погибнут или вернутся домой в этих ужасных стальных креслах исключительно из-за тщеславия старого болвана, пытавшегося, невзирая ни на что, доказать свою правоту. И чем больше мы увязали в этой позорной войне, тем больше он упрямился. Малодушный Роберт Макнамара был хуже всех. Впоследствии он заявил, что продолжал войну еще долгое время после того, как утратил веру в победу. Это означает, что он посылал людей на смерть только ради сохранения собственной репутации. Когда все кончилось и ему надоело, что его не приглашают на вечеринки в «Вайнъярд», он принес свои извинения и вновь снискал расположение либералов, которые дистанцировались от Линдона Джонсона еще несколькими годами ранее. Это было поистине время негодяев в Америке, и я, отягощенный бременем личной вины за сложившуюся ситуацию, особенно остро ощущал это.