Чтение онлайн

Подлинной его страстью была стрельба на дистанции тысячу метров. Он завоевал свой первый кубок Уимблдона в 1951 году, затем год пропустил, а в 1953 и 1954 годах взял два подряд. Это очень серьезная дисциплина, требующая проявления всех имеющихся навыков – не только способность сохранять одно и то же положение в течение длительных промежутков времени, но и умение определять скорость ветра и принимать ее в расчет, а также быстро перезаряжать винтовку. К тому времени Лон с отличием закончил Йель. Многие считали, что он пойдет по стопам другого великого стрелка, довоенного национального чемпиона в стрельбе по тарелочкам Роберта Стэка, и со временем начнет сниматься в кино. Стройная, мужественная фигура с винтовкой в руке – непременный атрибут американской киноиндустрии той эпохи, – печать интеллекта на лице, доброжелательность, придававшая ему невыразимый шарм – все это наглядно свидетельствовало о его высоких шансах добиться успеха на этом поприще. Он смотрелся лучше, чем Рок Хадсон, и при этом мог поразить быстро движущуюся цель на дистанции сто ярдов девяносто девять раз из ста. К 1955 году он был уже знаменит и ждал дальнейших подарков судьбы.

11 октября 1955 года, когда Лону исполнилось тридцать лет, пуля, выпущенная его отцом, попала ему в позвоночник.

Он рухнул на землю и больше уже не смог ходить.

Что весьма характерно, Лон никогда не делал из этого трагедии. Что случилось, то случилось, нужно жить с этим дальше. Разумеется, о стрельбе на дистанции тысяча ярдов уже не могло быть речи, как и об охоте на крупную дичь. Он занялся новым для себя видом спорта, который называется «бенчрест» – стрельба по бумажным мишеням, и его прикладной версией – стрельбой в поле по мелким животным-вредителям. Отныне лето он проводил в своем поместье в Вайоминге, стреляя по живым целям на дистанции до тысячи ярдов со скамейки и проводя эксперименты с целью улучшения результатов. Лон многому научился, и наступил момент, когда можно было сказать, что он знал о стрельбе на дальние дистанции больше, чем кто-либо на свете. С отцом у него сохранились хорошие отношения. Официально считалось, что произошел несчастный случай. Модель 70 под патрон.30-06, первоклассное охотничье ружье, упало на землю и выстрелило, хотя и было на предохранителе. Не оставалось ничего другого, кроме как срочно доставить Лона в травматологический пункт, что и сделали его отец и другие стрелки. Врачи спасли ему жизнь, но нижняя часть тела утратила подвижность. Всю последующую жизнь он провел в инвалидном кресле.

Никто не сказал ни слова. Что тут можно было сказать? Трагическая случайность, жестокий каприз судьбы. Что же получается – боги уничтожают тех, кого сами порождают лучшими? Я прихожу к такому выводу. А может быть, во мне говорит водка. Как бы то ни было, здесь явственно прослеживается антиэдиповское развитие событий. Отец, долгое время считавшийся великим стрелком, видит, что сын начинает превосходить его. Он любит своего мальчика, но змей-искуситель – его эго – нашептывает в подсознании: он займет твой пьедестал. Он затмит память о тебе. Ты дал ему все, он все у тебя заберет. Очень скоро ты станешь лишним. И ружье падает на землю. И – по всей вероятности, случайно – предохранитель оказывается в нейтральном положении. И – возможно, в силу рокового стечения обстоятельств – дуло на десятую долю секунды оказывается направленным в нижнюю часть спины Лона. И происходит выстрел.

Я считаю, ему еще повезло. Кресло S4. Никаких проблем с дыханием. Отсутствие потребности в электрическом приводе. Физически сильный и спортивный, Лон быстро адаптировался к новым условиям жизни. Он сохранял ясность сознания, мог относительно свободно перемещаться в пространстве, готовить еду, одеваться, пить, смеяться, читать, стрелять со скамейки. S4 – это гораздо лучше, чем С2. И все же…

Какие процессы происходили в его подсознании? Вероятно, первое время Лон испытывал глухое негодование или даже ненависть по отношению к отцу. Во всяком случае, он подавлял или скрывал свои чувства. Как уже сказано, он приспособился к новому положению. Никто не знает, о чем он думал, и тем более я. Но, возможно, как раз это и объясняет, почему Лон с честью выдержал чудовищные испытания, на которые я его обрек, и до конца сохранял веру. В самом деле: он погиб из-за веры.

В конце октября еще невозможно было представить, что произойдет в ближайшее время. Я сказал себе, что у меня имеется вопрос к Лону, требующий ответа, вероятно, еще не веря в неизбежность спланированного мною развития событий. Звонить из дома или из офиса нельзя, поскольку никто не мог дать гарантии, что этот хитрый проныра Джеймс Джизес Энглтон не прослушивает мои телефоны. Поэтому субботним вечером, надев костюм и повязав галстук, я отправился в центр города, на Пятнадцатую улицу, и смело вошел в подъезд дома номер 1515, на фасаде которого висела табличка с надписью «Вашингтон пост», сделанной готическим шрифтом. В те дни двери газетных редакций были широко распахнуты для публики, особенно если ее представлял человек, выглядевший как Официальное Лицо – в темном костюме, темном галстуке, белой рубашке, очках в роговой оправе, с аккуратной принстонской стрижкой, как она называлась в ту пору. Я вошел, кивнул сонному охраннику-негру и поднялся на лифте на шестой этаж, где располагался отдел новостей.

В помещении было малолюдно. Небольшие группы сотрудников редакции считывали срочные сообщения с телетайпных лент или записывали их со слов корреспондентов, звонивших по телефону. Я подсел к столу Марти Дэниэлса, отвечавшего за новости Министерства обороны и перебиравшего в этот момент стопку листов розовой бумаги. Будучи старшим корреспондентом, он имел прямой доступ к междугородней связи. Я лениво поднял трубку и быстро набрал номер Лона.

К телефону подошла Моника, которая тут же переключила меня на аппарат в комнате Лона. Я поприветствовал его.

– Хью, как поживает мой любимый секретный агент? Ты еще не поймал Доктора Нет?

– Этот грязный ублюдок опять сменил логово. Он нашел новый вулкан. А как поживает мой любимый калека?

– Знаешь, Хью, – сказал Лон, нисколько не обидевшись, – на днях мне почудилось, будто я почувствовал какой-то сексуальный импульс ниже пояса, а оказалось, это мне на колени упала книга.

Мы оба рассмеялись. Лон на пять лет старше меня, и когда я приехал в Нью-Хэйвен, чтобы закончить там последний класс школы, он уже учился в Йеле и блистал на футбольном поле. Однажды мне доставило несказанное удовольствие наблюдать за тем, как он сокрушал на своем пути игроков из команды Гарварда. Это была поистине праведная ярость!

– Серьезно, как у тебя дела, Лон?

– Хорошо, если не принимать во внимание язвы на ноге. Они не болят, но немного раздражают. Я должен закончить статью для «Американского стрелка» к концу недели и собираюсь в следующем месяце на конференцию, посвященную состязаниям в стрельбе из боевых пистолетов. Она обещает быть интересной. А как ты?

– Шпионю, словно маленький бобер, – сказал я. – Шпионю, шпионю и шпионю, днями напролет!

В скором времени, отставив шутки в сторону, я перешел к делу.

– Послушай, Лон, у меня появилась проблема, и я думаю, ты мог бы помочь мне ее разрешить.

– Боже правый, Хью, мне казалось, в вашем ведомстве полно специалистов в самых различных областях.

– Да, конечно, но никто не шпионит по уик-эндам. Кроме того, три дня уйдет на то, чтобы передать данные, и еще три дня, чтобы получить результаты. И ты наверняка знаешь больше, чем кто бы то ни было.

– Постараюсь быть полезным.

– В одном документе мне на глаза попалось выражение… – Я притворился, будто пытаюсь вспомнить. – «Глаз-галстук «манлихер-каркано» шесть-пять». Насколько мне известно, «глаз-галстук» означает «итальянский, итальяшка, итальяшечка».

– Великолепно, Хью. Похоже, мы можем спать спокойно.

– Да, действительно. Но остальное, за исключением факта, что это относится к сфере огнестрельного оружия, представляется полной тарабарщиной.

– Я не слишком хорошо разбираюсь в этом. Речь может идти о винтовке или патроне, в зависимости от контекста. Или о том и о другом. Во всяком случае, эта винтовка состояла на вооружении итальянской армии с 1891 года до конца пятидесятых. Это худшая винтовка своего поколения, уступающая по всем параметрам немецкой «маузер», британской «ли-энфилд», нашей «спрингфилд» и даже французской «лебель». Но итальянцы продолжали производить ее в различных версиях, включая короткую кавалерийскую и винтовку для лыжных подразделений.