Чтение онлайн

Косарева (волнуясь). Вы не поняли меня, Алексей Авксентьевич. Дело не в том, что я не успеваю. Здесь другое. Мы не должны отделываться героической статьей. Поймите: авария имела вполне конкретные причины.

Суровцев. Вы что, полагаете…

Косарева. Подождите, дайте мне сказать. Вы посмотрите, что получается. Четыре человека – порознь никто из них вроде бы не виноват. Ну, подумаешь, что особенного: погонял ремонтников, не поставил прокладку, напился, оставил на вторую смену. Они десятки раз это делали, и никогда ничего не случалось. Так? Но тут, в сумме, их поступки как бы наложились друг на друга и… Знаете, как это бывает – рвется в узком месте. И вот об этом-то и надо дать материал, а не только о Крылове. Так и интересней, и честнее. Ну? Ты согласен?

Суровцев. Все?

Косарева. Нет. Пойми, Алеша, Басаргин не зря так жмет на нас. Он же рассчитывает, что после хвалебной статьи о его рабочем другую, критическую, мы сейчас не дадим. А там комиссия запишет – несчастный случай, и все на этом кончится. А это не должно кончиться. Пусть они виноваты косвенно, пусть даже юридически совсем не виноваты, но нельзя, чтобы они прикрылись, как щитом, нашим панегириком.

Суровцев. Теперь вы кончили? Ну тогда послушайте меня. Я думал, вы достаточно опытный журналист и понимаете обстановку. Не знаю, что уж на вас нашло. Вы отдаете себе отчет, сколько жителей нашего города связано с заводом? И они уже знают о взрыве. Но они не знают толком, что произошло, и поэтому питаются слухами. Плохими слухами, заметьте. А между прочим, одна из основных задач прессы – информирование населения. Просто информирование, без всяких яких.

Косарева. Ну и дадим краткую информацию.

Суровцев. Ах, вот как. Не поздновато ли вас посетила эта гениальная идея? (Раздраженно.) Что ты прикидываешься, в самом деле! Я уж обещал, что будет статья о Крылове, я место вон сколько уж держу, а тебе вдруг в принципиальность поиграть захотелось?!

Косарева. Я ничего плохого не предлагаю.

Суровцев. И я ничего плохого не предлагаю. Сделать материал, который перепечатает Москва, – это что, плохо? А открыть стране нового героя?

Косарева. Да нет, все это замечательно, но…

Суровцев. Вот и прекрасно. И сделай это. А остальное потом. Что ты на меня так смотришь? Я же не против, чтобы вскрыть причины, но не сейчас. Комиссия ведь еще не вынесла решения. Поэтому пока что надо дать то, в чем есть полная уверенность.

Косарева. Да? А ты знаешь, что говорит Крылов? Что он просто упал. Якобы случайно, от взрыва. И рубильник просто зацепил, падая.

Суровцев. Ты что, ты понимаешь, что говоришь?

Косарева. Так это не я говорю, это Крылов.

Суровцев. Да мало ли что он говорит, он же не в себе, он болен, он не понимает, что делает…

Косарева. Да нет, я думаю, что он-то как раз все понимает. Больше, чем мы.

Суровцев. Неужели ты не понимаешь, он же просто скромничает. Ты должна была объяснить ему – это ложная скромность.

Косарева. Никакая это не скромность.

Суровцев. А что же это? Что, по-твоему, действительно все случайно у него вышло?

Косарева. Да нет, не случайно, конечно. Но нельзя же сделать вид, что мы ничего не слышали. Он же не просто так, ты думаешь, ему легко было решиться? Он ведь нам с тобой помочь хочет, понимаешь? Облегчить выбор. Подтолкнуть…

Суровцев. Вот именно. А я не люблю, когда меня подталкивают. И тебя… Ты ведь опять себя под удар хочешь поставить. И газету заодно. Нужно это тебе сейчас? Мы ж только от Глаголева отбились. Ты вспомни – сколько таскали… Тебе мало? Ты пойми, я ж не о себе – о тебе. Я газету подписываю, а статью-то ты. Ты отвечаешь за каждое слово в ней. Ты абсолютно уверена, что за несколько часов сумела понять то, что складывалось годами? Уверена? Если уверена – давай. А если нет, если потом они докажут, что причины аварии не субъективные, а объективные, – тогда что? Тогда ведь не кто-нибудь, а я лично, что называется, своими руками, должен тебе… Ну?… Ну подумай… Тебе ведь уезжать вот-вот. А если начнется сыр-бор, так еще неизвестно…

Косарева. Не пустите?

Суровцев. При чем здесь… Что ты глупости, ей-богу… Дело ведь не в Париже, такая командировка вообще может быть поворотным пунктом. Не дури. Разве когда еще такой случай представится?…

Косарева. Поводов, чтобы отложить честность на потом, всегда хватит. Не Париж, так еще что. А потом, когда они кончатся, поводы эти, глядишь – уже и честность-то твоя никому не нужна. Уж без нее обошлись.

Суровцев. Не знаю, Нина, что и сказать тебе… не вовремя все это. Не могла получше случай выбрать?

Косарева. Так это не мы его, это он выбирает нас.

Суровцев. Ну смотри, тебе в конце концов виднее.

Косарева. Вот именно. Я тогда пошла?

Суровцев (молчит, курит, потом негромко). Ты после подожди уходить, я подвезу.

Косарева. Спасибо, я на такси.

Суровцев. Слушай…

Косарева останавливается.

Я, может, тогда заеду попозже?…

Косарева. Я пойду, ладно? Устала. А мне еще диктовать. (Уходит.)

Суровцев смотрит ей вслед, потом бросает в сердцах на стол карандаш. Свет здесь гаснет и загорается на другой половине сцены, куда переходит Косарева. За столиком сидит машинистка. На спинке стула авоська с продуктами. Косарева подходит, достает блокнот.

Машинистка. Заждались уж – домой не пускают. Как обычно, три закладки?

Косарева (рассеянно). Да-да… Что, прости?

Машинистка. Закладок сколько?

Косарева. А-а, закладок. Как обычно. Ты готова?

Машинистка. Поехали.

Косарева (очень собранно). Так. Заголовок. «Третьего не дано…» Под ним: «Н. Косарева, наш спецкор…» Так, отступи. С абзаца. «В жизни каждого человека бывают мгновения, когда он должен сделать выбор: или – или…»

Громко, усиленная радио, стрекочет машинка. Из боковых кулис появляются участники спектакля, читающие газету со статьей Косаревой.