Чтение онлайн

«Разве мне приятно было бы, — подумала я, — если бы кто-то что-то где-то когда-то мне сделал, а самый близкий человек этого не заметил?»

«Что же я за жена! Муж ушел, а я даже не огорчилась», — подумала я.

Должна признаться тебе, что только вчера я навела порядок в большом шкафу в прихожей. Чего только я там не нашла: бинокль и большую коробку с фотографиями, старую дубленку и массу какой-то одежды, два толстых одеяла и подушку… Одеяла и подушку я вынесла на балкон и выбила, а потом оставила там, чтобы они проветрились, хотя сомневаюсь, поможет ли это, потому одеяло отдает затхлостью, и я не знаю, что с этим сделать. Но оно еще совсем хорошее.

Одежду я сложила и вынесла к мусорке, вдруг кому-нибудь пригодится. Я выбросила еще таз из ванной и два ветхих полотенца. Вымыла окна, и сразу стало уютнее. Но теперь видно, что стены грязные, надо бы их покрасить…

Так вот, я не заметила, что с ним что-то происходит, и думала, что-то происходит со мной.

— Я ошибалась на его счет, — сказала Иоася, — он замечательный.

— Я была не права: похоже, он очень хороший хозяин, — отметила моя мама.

— У тебя чудесный муж, — вздохнула Эвелина, когда он как-то раз зашел за мной на работу.

Значит, это со мной что-то не так.

— Почему твой отец не перешел со мной на «ты»?

Я сидела за столом в кухне и проверяла график поездок на ярмарки, шеф просил меня просмотреть, что-то не совпадало, и я еще не разобралась до конца.

Я подняла голову от календаря.

— Он никогда мне этого не предлагал. — Я услышала в голосе мужа обиду.

— Не знаю, он мало с кем общается на «ты», — сказала я и вернулась к планам вылетов и списку фамилий, их было много, но моей там не было. Я уже стала «невыездной».

— Он имеет что-то против меня?

— Перестань, — улыбнулась я, настолько абсурдным показалось мне это предположение.

Он отворачивается. Я вижу его спину и возвращаюсь к разложенным на столе бумагам.

Учтена ли разница во времени? Это же больше девяти часов, конечно, они не успеют, если вылетят из Гамбурга, как планировали…

— Тебя это не волнует, да?

Он развернулся, как будто собираясь уйти, но не ушел, стоит в дверях, и я должна это заметить. Поэтому я откладываю календарь и бумаги.

— Нет, — говорю я, имея в виду, что это неважно, несущественно. Мой отец — он просто такой человек, ему нужно близко узнать кого-то, прежде чем перейти с ним на «ты», и он считает, что даже к зятю вполне можно обращаться на «вы». Но моего «нет» оказалось достаточно.

— Я так и знал, — констатирует он тихо. Это звучит угрожающе: я так и знал.

Я вскакиваю из-за стола, подхожу, кладу руки ему на плечи.

— У него просто не было случая, но сейчас, когда мы с тобой вместе…

— Что вы имеете против меня?

— Милый, — шепчу я, — ведь я…

— Не притворяйся! — Его челюсти сжимаются. От обиды? От грусти? От боли? — Ты ничем не лучше.

И он оттолкнул меня, и ушел из дома.

Окно в моей комнате высокое, почти до потолка, с широким подоконником. На нем лежит книга — раскрытая, корешком вверх. Если она плохо склеена, а так случается с книгами, страницы будут выпадать, а это всегда раздражает. Если какая-то оторвется, я, конечно, это замечу, посмотрю на ее номер, вложу в соответствующее место, но по закону подлости она исчезнет оттуда и переместится в иную реальность, где меня уже не будет. Я иногда завидую неодушевленным предметам.

Я знаю об этом, потому что шесть страниц выпали когда-то из детектива, который разжег мое любопытство, и я до сих пор так и не знаю, кто убийца. Странички с напечатанным текстом выбрали свободу, и никто их не нашел и никогда не найдет. А ведь детектив лежал возле моей кровати, потому что я всегда читала в постели.

А потом не читала. Разве только тогда, когда и он брал в руки книгу. А это случалось редко.

Как правило, было так:

— Погаси свет! Ты же знаешь, он мне мешает.

Я гасила.

Хорошо, когда он усталый, он тогда сразу засыпает.

Сегодня ночью мне снова приснился СОН…

Мне снилось, что я — хозяйка восьмидесятиэтажной, наводящей ужас загородной виллы, со всех сторон окруженной болотами. В деревеньке нет ни машин, ни извозчиков, ни велосипедов, никакого другого транспорта, кроме красного автобуса, который ездит туда и обратно. Я почему-то оказалась там с огромным багажом и не могу с ним справиться. Темно, мне нужно быть очень внимательной, чтобы не оступиться и не увязнуть в трясине, которая только этого и ждет. На дороге вдруг надуваются пузыри и медленно лопаются. Я ступаю осторожно. Внезапно я замечаю, что мимо идут какие-то солдаты, все в форме. Они забирают у меня багаж и несут в дом — так быстро, что я мгновенно теряю их из виду. Когда я добралась до беседки, заросшей цветами, но выглядевшей мрачной в ту ночь, из дверей моего дома — этой восьмидесятиэтажной башни — вышли четверо мужчин в карнавальных масках, с обнаженными торсами и босиком, подпоясанные полотенцами. На доске, обитой зеленым бархатом, они несли труп. Тело было посиневшее, нагое, но тоже в маске. Я пячусь в ужасе, чтобы уступить им дорогу, мои ноги тут же вязнут в трясине, нет ни улицы, ни тротуара, но тростник, которого я не заметила прежде, густой тростник раздвигается, и мужчины с револьверами, нацеленными прямо на меня, приказывают мне войти в дом. Я сразу же оказываюсь наверху. Вооруженные мужчины исчезают за большой стеклянной раздвижной дверью.

Я осматриваюсь: в просторной комнате с окнами до пола много народу — людей, которых я знаю, моих друзей и родни, но никто не обращает на меня внимания, все сидят в полной тишине и напряжении, не сводя глаз с закрытых раздвижных дверей. Они то и дело раздвигаются, выходит мужчина в чем-то темном, выкликает фамилию, человек поднимается и скрывается вместе с ним за этой дверью.

Оттуда доносится глухой хлопок выстрела.

Мы сидели молча. Нас оставалось все меньше и меньше… Когда вызвали девушку с красивыми золотистыми волосами до пояса, я замерла. Она и не подумала идти, как все, к этим раздвижным дверям, а подбежала к окну и бросилась вниз. Я смотрела, с какой головокружительной скоростью она падает, но у самой земли, у этого пузырчатого болота, ее подбросило порывом ветра вверх. Через то же самое разбитое окно она влетела в комнату и встала передо мной, окровавленная, но живая.

И тут вызвали меня.

Я хотела сделать, как она, — выпрыгнуть, но знала, что никакой порыв ветра меня не спасет, что я не поднимусь обратно, что упаду в болото и утону. Я стояла у этого разбитого стекла, слышала тоскливую жалобную песню, доносящуюся откуда-то снизу, из ночной тьмы, и не было мне спасения.

Когда он первый раз оттолкнул меня так сильно, что я ударилась головой о стену в прихожей и упала, я была уверена, что он раскаивается.

Он взял меня на руки, отнес в спальню, потом прибежал со льдом, прижимал меня к себе и говорил: