Чтение онлайн

Пользовались супруги в своем квартале репутацией склочников, что их вовсе и не огорчало. В последнее время муж хворал, лечился по разным больницам и в конце концов приказал супруге долго жить. Та, хоть и горевала, но интереса к жизни, судя по всему, не потеряла. Затеяла, к примеру, вышеупомянутый обмен жилплощади, а обмен, как известно, дело хлопотное.

Пока велись переговоры, Павел в них не вникал, предоставив все Лизе: в конце концов, малаховская недвижимость к нему никакого отношения не имеет. Но внезапно появилось еще одно действующее лицо, и Паша Пальников вынужден был проявить интерес, ну хотя бы профессиональный, поскольку мечтал о карьере частного детектива, а пока работал следователем в одном из отделений милиции города Москвы.

А если уже точно, то интерес не только профессиональный, но и личный. Объявившийся в Малаховке, где его никто не ждал, некий Григорий Семенович Волох был не кто иной, как прежний друг-приятель Лизы. Она частенько его поминала, и всегда только добром. Ну да, поматросил с год и бросил, но не обижал никогда. Квартиру снял, заботился, учебу на курсах оплачивал. Благодаря ему теперь вот первая малаховская красавица и компьютер знает, и испанский язык прилично, а также и второй - английский, Гриша ее к своему бизнесу приспособить норовил, а бизнес у него тогда был такой: торговал в России аргентинской бараниной. И Лиза, девушка толковая, рассчитывала пожить и поработать в далекой знойной Аргентине. Но не получилось: Гриша был женат и о разводе, хоть и жил с женой в сепарации, не помышлял. С детьми, говорил, не разводятся - а было их к тому времени трое. Во время нечастых своих визитов к детям еще одного невзначай соорудил - и вернулся в семью. Лиза, объяснявшая Гришино чадолюбие его кавказскими корнями - был он грузинский еврей - не сразу, но смирилась, похоронила в сердце мечту о Буэнос-Айресе и стала жить дальше, что ж ей теперь, стреляться? С ее-то редкостной красотой очередного друга ждать долго не пришлось, им и стал Паша Пальников... И хоть наслышан был сверх всякой меры о Гришиных доблестях - Лиза свою красоту считала как бы мандатом на право говорить, что угодно, где угодно и кому угодно, встречаться с предшественником Паше, слава Богу, прежде не доводилось, но теперь вот Елизавета сочла необходимым их познакомить.

Гриша, к тайному неудовольствию Павла, оказался рослым, мужественным и даже довольно красивым мужчиной, хотя, по мнению того же Павла, все у него было уж как-то слишком. Ботинки не меньше сорок шестого размера, кулаки пудовые, будто он сам мясные туши разделывает, а он их наверняка и в глаза никогда не видывал. Лицо большое, с крупными чертами, черные глазища навыкате. Павла так и подмывало спросить у Лизы, как там у ее бывшего друга в штанах дело обстоит, но, зная острый ее язык, любопытствовать не стал: к чему на грубость нарываться?

Тем более, что Гриша, похоже, никаких видов на Лизелотту не имел, а Павлу высказывал самое дружеское расположение.

Привел же этого аргентинского жителя в Малаховку, по его словам, совершенно другой интерес. Угораздило его где-то за границей познакомиться с одним любопытным человечком. Подошел будто бы на русскую речь из-за соседнего столика в уличном кафе, представился эмигрантом первой волны, вернее - потомком эмигрантов, волна-то уже давно в песок ушла, вымерла благополучно. Забавный такой субъект. Родился будто бы в Нью-Йорке, слинял в Аргентину. При слове "Россия" во фрунт встает, но приехать сюда до сих пор не решался. Меня, мол, прямо на вокзале расстреляют, как деда моего. Или прадеда, что ли... А кому он тут нужен? Ничего не понимает, больной человек... По-русски, кстати, говорит прилично, дай нам Бог всем так говорить...

Павел и Лиза терпеливо слушали, ждали, когда рассказчик перейдет к сути.

– Так вот, он себя считает родственником одного богатого купца, который много чего в Москве понастроил: больницу там, богадельню... И была у него подмосковная дача в Ма-ла-хов-ке, так этот купеческий якобы внук выговаривает. Не дача будто бы, а целое поместье: дом с двумя флигелями, сад, конюшня. У него и план имеется, с собой носит в нагрудном кармане. Бумага ветхая, но, видно, плотная была, раз до сих пор не истлела. Он, Гриша, предложил ксерокопию снять, но тот аж руками замахал: ни за что!

– Клад, что ли, там отмечен?
– забежала вперед сообразительная Лиза.

– Вот именно!
– солидно подтвердил Григорий, - И этот тип считает себя единственным законным наследником. Будто бы его бабка, то ли прабабка, покидая Ма-ла-хов-ку, спрятала все ценное, что уместилось, в дорожный несессер. Убегали-то налегке, рассчитывали в скором времени вернуться. Кончится же советская власть, будь она неладна!

– Это я уже где-то читала, - снова невежливо прервала гостя языкастая Лиза, - Сокровище мадам Петуховой. В стул бриллианты зашили или еще куда? Дом-то хоть на какой улице стоял?

– Как раз этого он не знает. Не помнит, верней - бабка сказывала, да он позабыл.

– "Где эта улица, где этот дом?" - пропела Лиза, потянулась лениво, Пусть он не вздумает из Буэнос-Айреса сюда ехать, а то зря прокатится. Не ближний свет!

– А он уже в пути, - невозмутимо заявил Гриша, - Я обещал ему полную безопасность, визу помог достать, а билет он на свои купил. Да вы не бойтесь, ребята, я его в гостиницу определю. У вас тут тесно, понимаю. Ему интересно только с местными аборигенами потолковать. Лизанька, пардон, не хотел тебя обидеть...

Тут очень кстати пришла из кухни Марья Фоминична, предложила чаю.

– Мам, ты у нас главный абориген, - сказала задетая за живое Лиза, Григорий вот всякие байки про Малаховку рассказывает. Ты, случайно, не помнишь, как наша улица раньше называлась?

– Да по-разному. Сразу после революции - Проспект Гая и Тиберия Гракхов.

– Ка-а-ак?
– удивились все присутствовавшие.

– Как слышали. Это мне отец рассказывал. А потом поскромнее: Социалистическая. А теперь вот - имени Александра Кулькина. Он, бедолага, до войны на этой улице проживал с мамашей своей.

– Знаю-знаю, - затараторила Лиза, - Он чей-то там подвиг повторил, у нас в школе портрет висел и почетный караул по праздникам. Потом отменили. Нет, ну почему Гая и Тиберия? Улица узкая, две машины с трудом разъезжаются. Ничего себе проспект!

Гриша от этих слов не без тревоги выглянул в окно, за которым антрацитово поблескивала спина его "мерса": Малаховка - бандитское местечко, особенно по части угонов.

– А как это вы нас отыскали, Григорий?
– заинтересовалась Марья Фоминична, бочком присев к столу, - Мы со старого-то места съехали.

– Подъезжаю к калитке, а там тишь и запустение, - отозвался Гриша, Тут мужик к машине сунулся: чем могу помочь, господин? И за бутылку помог указал точно новое ваше местожительство, Марья Фоминична.

По всему было заметно, что эти двое давно знакомы и друг другу симпатичны. Павел подавил в себе раздражение, спросил:

– А до революции как эта улица называлась? Так мы и не прояснили.

– Дворянская, - вспомнила Марья Фоминична, - Слыхала от стариков, тут бога-атые дачи стояли. Да хоть этот вот дом - его бы отремонтировать, обиходить...