Транссиб
Шрифт:
И в наше время есть черные составы. Внезапность войн и стихий природных, изобильных для людей, не остановит и время.
Гибнут люди, растения, целые планеты при цветущих садах жизни для всех остальных.
Матери, встречающие сыновей и дочерей из черных составов, видят не серебро слез вдруг отвернувшейся луны, а сияние солнца, выплывшего, как золотая колыбель для новых детей и внуков одновременно.
Проводник, доверенное лицо молчаливого состава, из стойкого восклицательного знака сразу превращается в точку окончательно.
Встречаются закрытые государства из категории неспящих. На решетках, как в амбразурах, висят живые люди и глядят по ту сторону земли на господство торжествующего закона для них, ставших уже до и после нас. Это – арестанты.
Свежий ветер, как привет из остатков судьбы, просачивается вольно через эти таинственные вагоны, оставляя лишь немое удивление и все же надежду на возрождение слова «домой».
А тот, кто не вернулся, все равно вернется следующим летом. Ведь только природа умеет хоронить без остатка, без фальши для фосфора, для свечения.
А поезда летят, петляют, задумываются в горделивых гудках и блеске славы – как части тела человека, складываются в индивидуальность.
И миллионы индивидуальностей пробуют на себе первые нежные толчки отъезжающего состава, и каждый раз как в первый раз радуются и смакуют будущий путь.
В этих льющихся через край вагонах можно встретить всех братьев и сестер.
Все зовут к себе разные стихии, различия класса вагонов тому не помеха – во всех вагонах всегда есть еда, в этот час сокровенных речей, откровений мимолетных служит даже приправой для будущих отношений.
Хлеб и вода – цари вселенных. Это к ним приникали правые и неправые в окнах этапов в ровном согласии неба и земли, а сегодня чай – спутник неспешных движений, красота и порядок, доступный всем.
Для всех голодных, бывших и будущих, каждый вагон справляет день рождения снова. Воды и прочих жидкостей вдоволь, да и в закусках разных нет равных сегодня.
Везет свои юные яйцеклетки мама будущего гения. Мама едет поступать на учебу. Смесь дешевых тряпок, доверчивой души. С гением человечества пьют чай все совагонники, крыло чуда ощущая как данность от хорошего вечера.
Едут дети на курорт, воспитательница отважная заменяет им мать и отца. В вагонной духоте слышны отзвуки проводивших их станций и городков.
Возвращаются блудные сыновья и дочери, в добрый час перескочившие через личные десятилетия без истерики, и суеты, и сердечных разговорчиков со всеми.
Отважна бабушка, свесившая ноги с верхней полки, где, как в школьном атласе, тщательно и самой природой прорисованы разнообразные и поучительные пятна. Пятна истории человека-страны.
Проводница, женщина средних лет, держит в руках, как котят, разную снедь, краски и вкус которых провожают с благодарностью, с ожиданием, которая сейчас сбудется.
В поперечном сечении шпал, в прямых и плавных изгибах сверкающих дорог нарисованы невидимые ордена мужества разных наград – за путешествия просто так со свободным дыханием, за открытия красоты всех встречающихся стран, за спасение жизней, за доброту народную, да и за все хорошее, как говорят в народе моем.
Обыденную торжественность величия железки каждый человек чувствует, но не в силах выразить словами. Выражают телами, усаживаясь торжественно, согласно купленному проезду.
Взгляд радуется
Встряхивается природа, охорашивается, словно в быстрых зеркалах успевает запечатлеть себя в самой лучшей форме. Названные общим словом «природа», все деревья лохматы, гривасты и игривы, в самый пик счастья любования собой выхватывают глаза тех, кому они предназначены.
Не различить, где сосна, а где просто большой кустарник-паразит, цветы, названия которых знает тонкий специалист и ценитель. Для всех остальных полевые цветы – самая большая радость для глаз всякого путешественника.
Я знаю красоту самой ранней весны, когда в глазах оживает первый одуванчик. Сквозь шевеление ранних утренних ресниц я слышу детский голос новорожденного одуванчика.
Одуванчик, как ожидание скатертей-самобранок всех красавиц полевых, в свой срок появляющихся на телах прошлогодних, он – непрерывность, скромная голова полевого пиршественного стола.
Вот и теперь, сидя мирно на своем месте, видят глаза о том, что одуванчик милый уже был – все поле в других растениях. Прохладу стеблей и шапку головы огненной долго рассматривал кто-то другой в этот год – может, ребенок, а может, и зверь.
Лилии полевые. Я же вижу просто благополучие и чистоту.
Поля подсолнухов. Всегда неожиданные поля любимого и незнакомого Юга. Я говорю от всего сердца, от сердца торжествующего путешественника: «Здравствуй, Юг! Здравствуй, море!» И уже нюхаю томный и прохладный виноград – они, как пальцы полнокровных и субтильных людей, телесны, изящны – и, конечно же, проснувшиеся поля просто подсолнухов.
Воплощение радости и полезности каждый знает не словесно, а телесно – в успокоительных рядах народного торжества потеряться рад на целый день. С храбрым шмелем воюя, солнце и ветер приблизили день урожая.
Там, где подсолнухи, там и море скоро – все зубы выставлены в окна вагонов.
Головы согласно красоте поднимаются и освобождаются для светлых себя. В каждой дороге каждый находит красоту для себя – малая светлость, и нет тьмы никакой.
Каждый вдыхает сноп хрустальных снов. «В наших подушках ночевала сказка», – говорят поутру удачливые люди разных возрастов в вагонах.
В сказках Юга, куда едут поезда, в железной песне, где запевала машинист, я чувствую силу взросления зимних детей на солнце и радость, радость, когда море встречается с барабанной перепонкой долгожданного погружения.