Чтение онлайн

Здорово, конечно, иметь в качестве органов чувств весь арсенал современных датчиков: вижу сквозь стены, туман, вообще смотрю на сотни километров и могу рассмотреть там любого муравья, разговариваю без мобильника. Еще в первые же дни я записал себе все основные языки, в том числе даже латынь, вдруг да пригодится, это заняло всего две секунды, и сразу же смог говорить на французском не хуже француза, а на китайском – на уровне профессора, знатока китайского языка.

Разумеется, все фундаментальные знания по физике, химии, математике и кибернетике я получаю в тот же момент, как их выкладывают в Сеть, так что всегда в курсе всех открытий, изобретений, усовершенствований и всегда вижу, в каком направлении двигаться самому. Я даже не представляю, с какой скоростью рванется наука и технологии, если учесть, что совсем недавно даже самые гениальные ученые девяносто девять процентов своего времени и сил тратили на жратву, сон, дефекацию, одежду, езду на работу и обратно…

Еще больше времени и сил тратило простое человечество, очень даже простое, которое строило дома, распахивало поля и засевало зерном, что-то ткало и что-то шило, даже сапоги тачало… Сейчас вот законный вопрос встает во весь рост: а на хрен они нужны, эти простые, как три рубля?

Даже если бы зачем-то понадобилось создавать роботов, то каким бы сверхинтеллектом их ни наделили, наш всегда будет неизмеримо выше и круче во всех отношениях. Других путей просто быть не может! Другие – вне человеческой жажды все познать, все потрогать и все тут же примерить на себя.

Никто не будет создавать и киборгов. Да еще насильно, как это показано в идиотских фильмах. Мы все с жадностью сами стремимся в киборги. Правда, сами так себя не называем, наоборот, друг перед другом подчеркиваем, что мы, дескать, люди, остаемся людьми, демонстративно заводим собачек и кошечек, птичек, рыбок в аквариумах, смотрим старые фильмы и даже ходим в театры… хотя, конечно, это все такая скучная хрень, что я даже не знаю, как мне когда-то такое нравилось.

Нет, брешу, понятно же, почему нравилось: другого не было. И фотографии снимал сперва на пленку, потом проявлял ее, затем на сложном оборудовании в темной комнате при красном свете печатал на бумаге – все потому, что иначе было нельзя, но с какой стати я стал бы делать это сейчас, когда давно на смену пленочным пришли цифровики, а затем и вовсе любой снимок делаешь небольшим усилием, сужая зрачок, а то и вовсе мысленной командой?

Помню, в свое время даже Голембовские перестали ездить на Кипр и в Египет: с внедрением тактильности виртуальный мир стал настолько вещественным, что самые заядлые туристы стали предпочитать именно такие вояжи. В конце концов, по морде можно получить и от виртуального персонажа, причем по-настоящему: и больно будет, и отпечаток на щеке останется. Не говоря уже о том, что почувствуешь аромат, свежесть воздуха, увидишь египетские пирамиды и поговоришь с каким-нибудь туристом, который в этот момент точно так же сидит у себя в доме с обручем на голове.

Сегодня, выходя из офиса, ощутил, как меня снимают со всех сторон, а затем из-за виртуальной завесы впрыгнула хорошенькая ньюсвичка с кукольным личиком, на левой груди эмблема телеканала, ее глаза обшаривали мое лицо, пока я соображал, что пирсинг в ее тоненьких бровях не просто украшение, а мощные телекамеры.

– Простите, – спросила она с деланым оживлением, – что так неожиданно, но как вы прокомментируете странный поступок академика Огнивца?

– А что он такое натворил? – спросил я настороженно.

– Два часа назад он ушел из жизни, – отчеканила она, я чувствовал, как все телекамеры крупным планом показывают мое лицо, включил, и там, в уголке мозга, видел эти экраны в квартирах, где толпа ньюсовиков берет интервью у главного специалиста холдинга «Каролина». – Вы не знали?.. Странно, вас это должно встревожить!

– Меня тревожит смерть каждого хорошего человека, – ответил я, – а Огнивец был хорошим человеком и очень талантливым ученым.

– Вы понимаете, – возразила она, – о чем я спрашиваю.

– Не совсем, – ответил я сдержанно.

Я продолжал двигаться к своему автомобилю и теперь видел, сколько их, записывающих мои слова, а потом все-таки ухитряющихся их переврать.

– Хорошо, – сказала она упрямо, – вы один из тех, кто помнит еще такие чудовища, как компьютеры… я правильно произношу?.. вы прошли через несколько эпох, а в некоторых принимали самое деятельное участие… Скажите, как вы себя чувствуете?

Я видел, что у нее с языка не сорвался главный вопрос, но по журналистской привычке решила слегка подогреть, накалить, повысить интерес, и я ответил с предельной серьезностью:

– Превосходно.

– Прекрасно, – обрадовалась она. – Значит, никаких нехороших мыслей о бренности жизни…

– Никаких, – заверил я.

– Вы не устали от жизни?

– Ничуть.

– Вы ее по-прежнему любите?

– Иногда ненавижу, – ответил я.

Она насторожилась, а я почти увидел, как в далекой телестудии записывают не только каждое мое слово, но и движение мышц, аналитики сразу же дают им истолкование, почему и зачем именно так дернулся тот или иной лицевой мускул.

– И что же?

– А ничего, – ответил я спокойно. – Ненависть – это тоже сильное чувство, согласны?

– Полностью, – ответила она и взглянула с ожиданием. – Вас держит ненависть?

Я засмеялся.

– Нет, кое-что противоположное… Извините, это все, что я могу сказать.

Я сел в автомобиль, он закрылся со всех сторон непроницаемыми щитами и с места набрал скорость. Ветровое стекло превратилось в экран, крупное лицо Холдеманна заняло его от края и до края, он внимательно всматривался в меня, в глубине темных глаз усталость и тревога.