Транквилиум
Шрифт:
Почему об этом подумала?
Почему я об этом подумала?!
Она даже остановилась.
Паранойя…
Но она уже была уверена полностью, безрассудно, что Билли прячут именно там. В их старом доме. Ничто – никакие доводы разума – не могли сдвинуть ее с этой диковатой мысли…
Она остановилась перед воротами, а потом медленно пошла вдоль ограды. Дальше есть переулок, через который заезжают в заднюю калитку: привозят уголь, провизию, воду…
…А настолько ли это дикая мысль, как кажется? Если муженек Констанс был кейджибером, то – почему не сама Констанс? И еще: она с самого начала знала, кто такой Глеб, и почти своими руками уложила меня в его постель. Я думала потом, что она затеяла это, чтобы получить одновременно и ребенка, и повод для развода – но вот война помешала, да и Сайрус повел себя твердо. А на самом деле, получается…
Ты совсем сошла с ума. Как может Констанс быть кейджибером, если она – настоящая сестра Сайруса. Что, и Сайрус тоже? Бред…
Уже ничто не казалось полным бредом.
Калитка, понятно, заперта – но забор с этой стороны невысок…
Дом странным образом усох и сжался. Она его помнила не таким, нет, не таким… Но – помнила. Дверь на кухню. Наверняка заперта изнутри на засов и висячий замок. Все-таки попробовать…
Дверь открылась.
Открылась беззвучно, масляно, легко. Кто-то недавно смазал петли.
В тамбуре стоял сильный запах горелого. Из-за второй двери, не до конца закрытой, выбивался желтый свет.
Надо было тихо уйти и вернуться завтра – с полицией. Но она почему-то шагнула вперед и приоткрыла вторую дверь.
Шорох сзади – и чьи-то сильные руки оттащили ее от двери, зажимая рот, плюща нос… За дверью она успела увидеть: стол, тусклая лампа на столе, женщина с черным лицом и черными курчавыми волосами сидит, облокотившись и уткнув подбородок в сплетенные пальцы, и пристально смотрит на огонь…
В ночь на первое июня «Единорог» стал на плавучие якоря милях в тридцати к западу от южной оконечности острова Оук. Следовало переждать до света: слишком прихотливы здешние ветра и воды и слишком устарели лоции…
С утра при нормальном ветре до Порт-Элизабета хода будет часов семь.
Меньше всего ему нравилось, когда его раздевали догола, надевали на голову корону, давали в руку толстую палку с утолщением на конце – и потом, завывая, ходили вокруг него. Зато нравилось другое: когда зажигали на столе две свечи, ставили зеркала – и требовалось взглядом проникать на другую сторону зеркала. И тогда можно было подобраться к какому-нибудь предмету – сначала это была бронзовая пепельница – как бы с обратной стороны, с изнанки – и что-то сделать с ним. Пепельница вывернулась, став необыкновенным то ли цветком, то ли морским ежом. Потом ему давали книги, и он узнавал все, что написано там, не прикасаясь к ним и не открывая – и даже не читая; просто узнавал, и все, но не словами: слова приходилось подставлять самому, и слов совсем не хватало. А потом настала очередь хрустальных шаров…
– Тихо! – шепнул человек. – Вы погубите нас обоих…
Светлана заставила себя чуть обмякнуть. Кивнула головой, давая понять, что поняла. Ладонь перестала вдавливаться в губы, дала доступ воздуху, но не ушла совсем.
– Выходим наружу… осторожно… – шепот на самой границе слышимости, жаркое дыхание в ухо. Они вышли, пятясь, чудом не зацепившись за что-то в чудовищно загроможденном тамбуре. Открылась и закрылась наружная дверь. Здесь человек почти отпустил Светлану – ее рука оставалась мертво зажатой в его – и повлек за собой, за угол, в темноту…
Шесть ступенек вниз, такая же нереально беззвучная дверь, закрывается сзади, короткий тихий стук: крюк ложится в петлю. Человек отпускает, наконец, ее руку – чувствуется, что это нелегко ему, рука не совсем послушна, рука доверяет Светлане меньше, чем хозяин руки… но надо доставать спички, и она с неохотой разжимается.
Огонек, прикрытый ладонью, откуда-то выступает вершина свечи с черным загнутым хвостиком фитиля, огонек касается его, неуверенно меркнет, потом – с облегчением перекидывается и на фитиль. Секунду они неразрывны, и вдруг – короткий зигзаг в темноте, и свеча замирает, оставшись одна…
– Я почему-то сразу подумал, что это вы, – говорит человек. Свет ложится на его лицо, но Светлана еще раньше догадалась – по голосу? по шепоту? – кто перед нею…
– Дэнни… какой ты…
– У вас кровь, – он даже удивлен.
– Конечно. Ты же разбил мне нос…
– Сейчас… садитесь, закиньте голову… вот сюда, так…
– Лучше намочи платок и дай мне.
– Да-да, я сейчас…
И тут кто-то снаружи мягко трогает дверь. Стучит негромко, кончиками пальцев. Потом – чуть громче, чуть настойчивее.
– Сюда, – одними губами шепчет Дэнни и показывает под кровать.
И Светлана в один миг оказывается под кроватью, упираясь плечом в тяжелый чемодан. Ложится на спину. Голова чуть вбок, ноги поджаты. Во рту солоно от крови…
– Сейчас, – недовольно говорит Дэнни, садится на кровать и встает – чтобы заскрипела сетка. Его шаги. Тянет ветром от двери.
– Ты что, уже спишь? – голос вошедшего странный, вибрирующий: будто бы он говорит в гитару. – Не рано ли?
– Просто лег. Голова болит.
– Чему там болеть, это же кость?
Оба негромко смеются.
– Я там сидел, сидел, а потом – дай, думаю, к Дэнни загляну, – продолжал вошедший. – Не прогонишь же старика?
– Не прогоню, конечно, но и веселить не буду. Самому не весело. Проходи, посиди. И – извини – если мне хуже станет, я тебя выгоню. Мне с четырех заступать, надо быть в форме.
– Я недолго. Просто – знаешь – силы кончились. Что-то мы не то делаем.
– Не мне судить.
– А кому еще? Ты все же давно здесь.
– И толку? Я ведь простой непосвященный наблюдатель.
Пришедший помолчал. Потом сказал с неожиданной злостью:
– Надоело все. Поговорить не с кем. Как собаки. Вот и ты тоже… Пойду я. Ты, наверное, бабу привел. Под койкой прячешь. А я, может…
– Что?
– Не знаю… Гадость на душе.
– Напейся.
– А я, думаешь, что делаю? Я – пью. Только не помогает…
– Мальчишка тебя достал?
– Мальчишка… Он, знаешь ли, такой же мальчишка, как мы с тобой – песочные человечки. Мне его видеть – и то жутко. Вокруг него даже воздух гудит. Дьявольское отродье… А уж слушать, как он вещает… не для моих ушей. Вот ты – сбегаешь ведь…