Тонкий дом

Дизайн обложки Марии Касаткиной

Содержит нецензурную брань

Сава гнал так, будто был бессмертным. Ветер с рыком залетал в открытые окна раздолбанного «москвича». Лара — на переднем пассажирском, а сзади — Костян, хозяин тачки, которого Сава упросил: «Дай хоть последний раз, до станции доехать. В городе мне где водить-то». Ехали втроем, и в открытые окна залетала новая жизнь.

Невтягивающиеся ремни висели смешными рудиментами. Болтались ненужными отростками. Лара с Савой ехали навстречу великому будущему, которое, конечно, ждало их в городе — не могло не ждать.

«Как же я рада. Вырваться. Из этой дыры», — хотела сказать Лара. Но она в принципе говорила немного, да и ветер, да и момент не хотелось портить.

Ехали налегке. Ехали-убегали, пока никто не заметил, — бабки встают рано, садятся на старческий скамеечный стрем и зрят подслеповатыми, в бельмах глазами.

Раннее летнее утро полыхало на востоке пунцовым.

— Че-то не верится, что завтра всё, — бросил Костян, смешной нескладный парниша в комбинезоне, даже не глядя на них. Грустил.

— Да и мне. Не верится. — Лара по очереди посмотрела то на одного, то на второго.

Накануне вечером сидели втроем на опушке недалеко от деревни — между черным лесом и разноцветной свалкой. Жгли костер — Сава с Костяном натащили небольших поваленных берез.

— Ты же поможешь? — спросил Сава. — Твой «москвич» бы…

— Не вопрос. Просто… Ну, все это…

Сава с Ларой молча закивали.

— Да, — сказал Сава через полминуты. Тоже было грустно — и страшно.

Лара не ответила. Смотрела в костер.

Бежать хотели давно. Но терпели. Непонятно было, как и куда. Ясно, что в город — кто решается уехать, уезжают туда. Но куда там? Шароебиться по помойкам? Тыкаться в незнакомые двери, ныкаться по переулкам? А здесь — дом, семья, работа. И то, и другое, и третье на ладан дышат, но все же.

Это Ларе стало проще — она похоронила мать. Во всех отношениях стало проще, когда после церкви размером с погреб и со священником с вечной чекушкой в кармане потащили на кладбище дешевый гроб, опустили его в землю и засыпали.

На кладбище Лара открыла банку пиваса. Медленно, смакуя. Тс-с-с-чпок. Под оханья чекушечника и непонятно почему по ее матери горюющих — отхлебнула. Хотела полить на могилу, но как-то ладно уж. Сава увел ее под локоть.

Это ей стало проще, а у Савы-то отец никуда не делся. Делся бы куда — хуже бы не стало, они не ладили. И пчелы ему осточертели. Но бросить все вот так — уже слишком.

Лебедянский — тогда, конечно, еще не Лебедянский, а просто Сережа — расстелил клетчатый, в катышках плед, неловко кособочась, разложил инвентарь: четыре средней спелости яблока, бутылка грузинского, штопор, два стакана.

Нина прикладывала усилия, чтобы опускать брови, которые невольно вздымались при взгляде на это и на то, как юный Лебедянский пытался открыть вино своими тоненькими костлявыми ручками. Мило улыбалась, предлагала помочь, но тот все сам, сам, он же мужчина. Зато в последующие годы насмеялась вдоволь, к месту и не к месту припоминая, как на первом свидании он открывал вино, аж весь трясся от усилий, краснел и потел.

— Отстань ты… Я вообще не хотел на тебе жениться, — тихо, под горбатый, когда-то сломанный нос бурчал Лебедянский и выставлял, как щит, длинные залысины, прикрывался кустистыми бровями.

— Так и не женился бы! Чего женился-то? — вскрикивала Нина.

— Всё родители, — еще тише бурчал он.

— Ну так развелся бы! Чего ж не развелся-то?

— Вот жалею, — совсем тихо отвечал он.

— Чего-чего? Чего ты там вякаешь?

— Ничего, — беззвучно и бесследно шептал Лебедянский.

Но ей и не надо было слышать, она все знала и про него, и про себя, и про них обоих. И разве что хохотала — сначала звонко, потом, спустя тысячу пачек крепких сигарет, басовито, затем хрипло, задыхаясь в кашле, вываливая черный, как настенная плесень, язык, а после его удаления и изматывающего лечения — неслышно, только сотрясая телеса, раззявив темную яму — безжизненную впадину рта.