Том 1
Шрифт:
– Какая жалость! Какая мерзавка! – сказала она, – как терпят таких тварей? И вот необходимость принуждает и честную девушку жить под одной кровлей с такой бесстыдницей!
Она концом платка отерла глаза.
– Так вы больше с ней не знакомы?
– Нет-с. Да если б и был еще знаком, то довольно услышать от вас одно слово, чтоб прекратить…
– Благодарю вас за комплименты, – перебила барышня сухо, – только я их никогда не слушаю. Стало быть, у вас большое жалованье, – спросила она, помолчав, – что вы можете по две тысячи рублей бросать?
156
– Жалованье? У меня нет жалованья-с.
– Как нет?
– Так-с. Мне не дают.
– Не дают! Как же смеют не давать?
– Так-с. Я не получаю.
– Стало быть, сами не хотите?
– Нет-с, я бы, пожалуй… да не положено…
– Для чего же вы служите?
– Из чести-с.
– Чем же вы живете?
– Своим доходом, – сказал он.
– А! у вас есть свои доходы! – примолвила она. – Как это приятно!
Тут Устинья пришла сверху и сказала, что дыму нигде не оказалось.
Иван Савич стал раскланиваться.
– Извините, что потревожил вас… – сказал он. – Если б я имел надежду на позволение видеть иногда вас… я бы почел себя счастливым…
– Это позволение зависит от моего крестного папеньки, – сказала она, – если им угодно будет позволить принимать вас по четвергам, когда у меня собираются родные, тогда они дадут вам знать; а без того я не могу… И притом вы должны обещать, что никогда, ни словом, ни нескромным взглядом, не нарушите приличий… Обо мне, слава Богу, никто не может дурного слова сказать…
– О, клянусь! – сказал Иван Савич и ушел.
– Авдей! ведь верхняя-то жилица недурна, – сказал он, воротясь к себе, – только немного толстовата или не то что толстовата, а у ней, должно быть, кость широка! Не первой молодости. Как ты думаешь?
– Не могу знать!
– А какая неприступная! просто медведь.
Прошла неделя. От крестного папеньки не приходило никакого известия. Ивана Савича так и подмывало увидеться с жилицей. Но как?
– Как бы это сделать, Авдей? – спросил он.
– Не могу знать… Да позвольте, сударь, – сказал он, желая угодить барину, – никак дымом пахнет… – И нюхнул.
– Э! стара штука! ты выдумай что-нибудь поновее. А! я выдумал. Постой-ка, я пойду, – сказал Иван Савич и отправился вверх.
Он тихонько отворил дверь.
157
– Кто там? – послышалось из комнаты.
Он молчал.
– Кто там? – раздалось громче.
– Это я-с, – сказал он тихо.
– Да кто я-с? разносчик, что ли? Ах! не нищий ли уж?
В зале послышалось движение, и барышня выбежала в переднюю.
– Ах, это опять вы? – сказала она.
– Я самый-с.
Она была уже не в утреннем капоте и не в папильотках, как в первый раз, а в черном шелковом платье, со взбитыми локонами. В одной руке держала не петуха, а маленькую собачку, в другой – книжку. Собачонка так и заливалась-лаяла на Ивана Савича.
– Что вам угодно? – сказала она. – Помилуйте! Молчи, Жужу! Как вы со мной поступаете? За кого вы принимаете меня? Молчи же: ты выговорить слова не дашь! Этого еще не бывало, чтобы чужой мужчина осмелился… в другой раз… а? На что это похоже? С этой собачонкой из терпенья выйдешь. Средства нет никакого!
Она пустила ее в комнату.
– Я только пришел спросить… – начал Иван Савич.
– Что спросить? Помилуйте! со мной никто так не поступал…
– Я только хотел узнать, не колете ли вы здесь дрова…
– Я колю дрова! а! каково это? Вы хотите обижать меня, бедную девушку: думаете, что меня некому защитить. Я крестному папеньке скажу. Он коллежский советник: он защитит меня! Я колю дрова!..
– То есть не колют ли у вас? – перебил Иван Савич, – у меня раздается так, что стены трясутся; того и гляди, штукатурка отвалится… задавит…
– Мне дрова рубит дворник в сарае, – отвечала она. – Я плачу ему два рубля в месяц – вот что. А это, верно, у соседей…
– Ах, так виноват! – сказал Иван Савич, раскланиваясь, и остановился. – Позвольте спросить, что это за книжечка? – спросил он нежно.
– Это «Поучительные размышления»… Мне папенька крестный на прошлой неделе в именины подарил.
– А какой святой праздновали на прошедшей неделе, позвольте спросить?
158
– Прасковьи, двадцать восьмого октября. Меня ведь зовут Прасковьей Михайловной.
– Вот вы нравоучительные книги изволите читать, Прасковья Михайловна, а я так всё философические…
– Уж хороши эти философические книги! я знаю! Мне крестный сказывал, что философы в Бога не веруют. Вот пусти вас к себе: вон вы что читаете!
И она отступила.
Иван Савич сделал шаг вперед. Она отступила еще. Он за нею – и очутился в комнате.
– Наконец я у вас… – сказал он торжественно, – ужели это правда?.. я как будто во сне…
– Ах! – сказала она, – вы уж и вошли! Каковы мужчины! Вы, вероятно, думаете, что я рада, что хотела этого? Не воображайте!
– Помилуйте… осмелюсь ли я? Я только умоляю: не лишите меня счастья…
– Как это можно! Ах, Господи! – начала она, садясь на диван. – Что скажут? про меня никто никогда не слыхал дурного слова, а тут этакой срам: чужой мужчина в другой раз…
– Скажут-с… что я приходил узнать насчет дров: ведь всякий дорожит своим спокойствием… согласитесь сами, Прасковья Михайловна… – убедительно прибавил Иван Савич и сел.
– Оно, конечно… – начала она, – позвольте узнать, как вас по имени и отчеству? Ах! да уж вы и сели?