Чтение онлайн

И все-таки нет ничего лучше моря. На мой взгляд, ни горы, ни леса не дают такого ощущения, что ты, человек, тоже являешься лишь частью вечной природы. Море — стихия, из которой вышел человек, но оно осталось в человеке. И слезы и кровь имеют вкус моря.

И еще я вспоминала о том, как в день отъезда Валентина Павловича из Сочи мы с Валей встретили его на набережной. Валя предложила Валентину Павловичу пойти вместе с нами к ее знакомому сапожнику. Она отвыкла от своих красивых черных замшевых туфель на очень высоких каблуках и сломала каблук. Нужно было его починить.

Валентин Павлович шагал рядом с нами, молчаливый, напряженный, и все хотел о чем-то заговорить, но не решался. И мне казалось, что я знаю, о чем.

Я стала лихорадочно обдумывать, куда бы мне уйти одной, без них, хоть ненадолго, и сказала, что мне на минутку нужно в галантерейный магазин, что мама просила купить для нее заколки для волос. Что я сейчас же вернусь.

Но Валентин Павлович почему-то захотел пойти вместе со мной и купить эти заколки для моей мамы, и Валя пошла вслед за нами. И тут я попала в ужасное положение. Я выдумала про заколки и не сообразила, что у меня с собой нет ни копейки. Я стала что-то мямлить, а Валя посмотрела на меня понимающе и дала мне двадцать копеек, которые нужны были для этой моей покупки. Она-то знала, что мама не пользуется никакими заколками.

И тут у меня началась ужасная икотка. Со мной так бывает, если я очень растеряюсь, если, как сейчас, попадусь на том, что просто соврала. Это ужасно. Я икала и не могла остановиться.

— Скажи, — посоветовал мне Валентин Павлович, — скажи: «Икотка, икотка, перейди на Федотку, с Федотки на Якова, с Якова на всякого». И пройдет.

— Это не помогает, — ответила я, икая. — Я не раз пробовала.

— У меня есть верное средство, — сказала Валя. — Наше, старинное, актерское. Ты представляешь себе, какой ужас, если вдруг у актера, которому сейчас нужно выйти на сцену, начнется икотка. Он же просто играть не может. В общем — хоть вешайся. И вот есть старинное секретное у актеров средство. Я тебя сейчас научу. Для этого нужно поставить ноги вместе, наклониться вперед, на прямых ногах, нет, нет, на прямых, вытянутые руки отвести назад, а кто-нибудь должен, — это я сейчас сделаю, — взять стакан холодной воды, поднести тебе его — руки-то у тебя сзади, сама ты его взять не можешь, — и чтоб ты ее быстро выпила. Икотка сразу пройдет.

— Не знаю, — сказала я. — Я думаю, это не поможет.

— То есть, как это «не поможет»? — возмутилась Валя. — Мочалову — помогало. Стрепетовой — помогало. Станиславскому — помогало и даже Смоктуновскому — помогало, а тебе вдруг не поможет. Что же это такое? А ну, давай попробуем.

Мы взяли стакан воды в автомате, и под удивленными взглядами прохожих я наклонилась вперед, отвела руки назад…

— Больше, больше наклонись, — потребовала Валя, поднесла мне стакан и предложила: — Пей быстрее.

Я стала пить, а выпить воду в такой позе, надо сказать, ужасно трудно, вода лилась у меня по подбородку, но Валя наклоняла стакан, и мне ничего другого не оставалось, как задирать голову и пить. И я пила. Оказалось — это удивительная вещь. У меня сразу прошла икотка.

Потом мы пошли к Валиному знакомому сапожнику. Это был невысокий худощавый человек в очках с золоченой оправой, с седыми, зачесанными назад длинными и красивыми волосами, с приятным негромким голосом, до имени Афанасий Захарович. Веранда его небольшого дома выходила прямо на улицу и служила ему мастерской.

Он очень обрадовался Вале, осмотрел туфли и сказал, что каблук он сейчас же прикрепит намертво.

— А новых хоров у вас не появилось, Афанасий Захарович? — уважительно и с интересом спросила Валя.

— Как не появиться. Много нового. И за день не переслушаешь. Но одну вещь я вам обязательно поставлю. Душу поднимает до горних высот. Мингрельская боевая походная песня.

Оказалось, что Афанасий Захарович собирает грузинские песни в исполнении мужских хоров а капелла. За спиной сапожника на тумбочке стоял проигрыватель с тремя динамиками для воспроизведения объемного звука. Афанасий Захарович осторожно опустил иглу на пластинку, и послышалась песня, от которой мороз по коже, от которой и радостно и гордо, что вот люди создали такую невозможную красотищу.

— Какие тут слова? — спросила я, когда закончилась удивительная эта песня.

— Слова простые, — ответил Афанасий Захарович. — И настоящие. И немного слов в этой песне. Они повторяются. «Мы идем… Мы не боимся. Мы идем…»

— Вы понимаете по-грузински? — с интересом посмотрел на сапожника Валентин Павлович.

— Ну конечно. И понимаю, и говорю, и читаю. Без знания языка трудно было бы по-настоящему оценить эти песни.

Валины глаза светились восторгом и уважением.

— Можно еще раз? — попросила она.

— Можно, — согласился Афанасий Захарович.

А потом Афанасий Захарович угостил нас вкуснейшими яблоками из своего садика за домом и, пока мы их ели, починил каблук. Он просто вставил в него металлический стерженек.

Когда мы с Валей и Валентином Павловичем возвращались, нам навстречу по улице шли в обнимку два грузина, два старых краснолицых грузина навеселе, и громко пели песню, которой я до этого никогда не слышала:

Они очень старательно и серьезно выговаривали слова этой песни, возможно, песни далекой их юности. Они ничего не видели вокруг. Они словно вернулись назад, туда, к белому пароходу, к пьяно пахнущей сирени, к своей Анюте. И мне показалось, что эта их песня также хороша, как мингрельский хор. Только исполнение не такое стройное.

— А сейчас, милые дамы, — вдруг торжественно объявил Валентин Павлович, искоса взглянул на Валю, прищурился, как от сильного света, и добавил, — и господа, вы увидите одно из самых необыкновенных явлений в природе и обществе.

Он поднял вверх правую руку, зашевелил пальцами, потирая большой палец обо все остальные, левой рукой он провел над пальцами правой руки, не прикасаясь к ним. И вдруг в правой его руке появились три порции мороженого-пломбира на деревянных палочках. По одной порции он дал мне и Вале, а третью взял себе.

Я только ахнула. Я с недоверием развернула бумагу на мороженом. Я не сомневалась теперь в том, что Валентин Павлович в самом деле врач, раз сумел так сразу и так уверенно вправить Вале вывих. Я понимала, что, возможно, он по совместительству работает и фокусником, раз умеет показывать такие штуки. Но Валентин Павлович все время был с нами, и если он даже умеет каким-то образом устраивать так, что разные предметы у него в руках то появляются, то исчезают, все равно мороженое у него должно было растаять, пока мы ходили по улицам и были в галантерейном магазине и у сапожника Афанасия Захаровича. Но пломбир был совершенно твердым, как будто только что, сию минуту купленным у мороженщицы, из-за которой Валя из мальчишки снова превратилась в женщину и вывихнула ногу.