Чтение онлайн

Хотелось бы мне узнать, что рассказывают о Юльке в больнице другие люди. И почему ее так часто посещают незнакомые девочки, мальчики, взрослые, приносят ей конфеты и яблоки, игрушки и книжки.

Володя и Фома все не шли, но к нам вдруг пришел мальчик Юлькиного возраста. Левая рука у него, не вся рука, а только кисть, была в гипсе и подвешена на косынке. Серьезный такой человек с облупленным носом; со светлыми, высоко вскинутыми бровями и небольшими круглыми глазками. Он направился прямо к Юлькиной кровати и сказал, что принес ей губную гармошку. Чехословацкую. Он сам купил ее в Праге.

— Я могу тебя научить играть на ней «Чижик пыжик» и другие песни.

— Научи, — улыбнулась Юлька. — Как тебя звать?

— Сережа.

Я чуть не задохнулась. Я ведь мечтала еще раз встретиться с этим мальчиком и, по крайней мере, узнать, как его зовут. Сразу я не сообразила, как это сделать, а потом я его больше не видела.

В книгах я читала о лесе, который наступает на человеческие селения. У нас все наоборот. У нас человеческие селения наступают на лес. С одиннадцатого этажа нашего дома, с нашего балкона сосны уже совсем не кажутся великанами. Они кажутся подростками, девчонками и мальчишками, которые заблудились между многоэтажными домами и все оглядываются и хотят уйти подальше.

Лес у нас теперь совсем рядом с домом. В первый же день, как только мы сюда переехали, я отправилась в лес. Не по асфальтовой дороге, не по просеке, а по самой настоящей тропинке, затейливо отклоняющейся то влево, то вправо и перерезанной другими тропинками. И вот недалеко от опушки на тропинке сидел этот самый Сережа на корточках, полузакрыв глаза, и тряс возле уха стебель с несколькими лесными фиолетовыми колокольчиками. Меня он и не заметил. Я присела рядом с ним на корточки и спросила:

— Слышно?

— Слышно, — ответил он шепотом и шепотом же предложил: — Послушай.

Он протянул мне стебель.

Я тоже затрясла колокольчики возле уха. Но ничего не услышала. Совершенно ничего.

Однако я поняла, что мальчик этот совсем меня не разыгрывал. Может, у него просто слух был лучше, чем у меня. А может, он вообразил себе, что тычинки ударяются о стенки колокольчика и что колокольчик звенит. Но все равно он слышал звон лесного колокольчика.

И в сердце у меня что-то запело чисто и радостно о лесном неслышном звоне. Это было так красиво, что я подумала об этом стихами, о том, как это прекрасно:

Как черное и красное… Однажды вечером, в сумерках, я увидела на черных ветвях грозди рябины, которые даже светились своим торжественно-красным победным цветом.

Как синее и желтое… А за несколько дней до этого вечера, утром, на голубом-голубом небе ровным кругом без лучей стояло солнце, уже не жаркое, просто очень желтое, в украинском языке есть специальное слово «жовтогаряче», желто-горячее.

Как белое и белое… Зимой, в морозное здоровое утро все ветки на всех деревьях, и все провода, и все на свете было покрыто пушистыми сияющими кристалликами инея, и белый этот иней на фоне белого неба все равно выделялся своей красотой, и я думала о том, что так умеет только природа, а нарисовать это, наверное, невозможно.

Как музыка в ветвях… Как-то весной, вечером мы с мамой и папой гуляли в саду за филармонией, кремово светились окна концертного зала, завешенные белыми шторами, а в сад доносились невыносимо сладостные звуки неизвестного мне музыкального инструмента. И звуки эти словно запутывались в цветущих ветвях сирени и продолжали там звенеть.

— Челеста, — сказал папа.

— ?

Папа объяснил, что это такое пианино, но вместо струн в нем стальные пластинки с серебряным звуком.

— …Что с твоей рукой? — спросила я у Сережи.

— Ракету запускал. Пороховую. И запал прямо у меня в руке… разорвался.

— А пальцы?

— Пальцы остались.

— Как ты попал в Чехословакию? В Прагу? — заинтересовалась Юлька. — И как ты там разговаривал?

Сережа ответил. Подробно. И я поняла, что из этого может получиться самый настоящий рассказ. Вернее сказать, не рассказ, а очерк. Потому что в рассказе — выдумка. А в очерке — правда. Нужно только кое-что добавить и кое-что убавить.

Я написала этот очерк. И переписала его. И старательно проверила каждое слово. На орфографию. И на синтаксис. Чтоб не было ошибок. И снова переписала свое сочинение, положив под бумагу трафарет с черными строчками. Получилось очень ровно и аккуратно. Я выписывала каждую букву.

Папа мне дал несколько редакционных конвертов. Они раза в два больше обычных. Я положила в конверт свой очерк и попросила медсестру Анечку отправить письмо. Заказное. Чтоб не потерялось.

Я решилась на отчаянный поступок. Я послала свой очерк в самую главную газету в мире, в «Правду». На конкурс.

Назвала я это сочинение очень просто: «Если ты поедешь в Прагу». Вот Сережин рассказ. Но в моем изложении. Хоть говорит будто бы Сережа. И обращается будто бы к Юльке.

— Если ты поедешь в Прагу, — сказал Сережа Юльке, — то сразу почувствуешь, что украинский язык нужно учить. По-настоящему. А не так, как я, на тройки.

Я разговаривал с чехами. Если они говорили медленно, то я почти все понимал. И когда я говорил по-украински, они меня понимали. И словаки тоже понимали украинский язык. В нашей гостинице жили польские офицеры — объясняться с ними мне было очень просто. И даже немцы, причем не из демократической Германии, а из ФРГ, туристы, я не скажу, что все, но один хорошо разговаривал по-украински. В общем, это международный язык.

Моя бабушка, Галина Ивановна, все время шпыняла меня. «Вот видишь!» Бабушка преподает украинский язык нашей школе, только в старших классах. И это очень хорошо. Потому что, если бы она преподавала в младших, я перешел бы в пятый класс с двойкой по украинскому. И вместо того, чтобы гулять по Праге, я бы готовился к переэкзаменовке.

В Прагу я попал с дедушкой и бабушкой. На этот раз мне повезло, что у меня так много родственников. Ни у кого в классе, а может, и во всей школе, нет такого количества родственников, как у меня. У меня две прабабушки, две бабушки, два дедушки, папа и мама. Все они говорят, что дни, когда им приходится меня воспитывать, самые кошмарные в их жизни. Они говорят, что у меня хороший характер, но я прежде делаю, а потом думаю. Поэтому им очень трудно.