Тьма
Шрифт:
– Издеваетесь?
Шурик засмеялся:
– Есть немного. Но если серьезно, я очень надеюсь на вашу помощь. Что вам стоит? Достали пистолет, бах-бах, и я в дамках, – Шурик засмеялся.
– Не вижу повода для смеха. Нет уж, дорогой. Если вам так уж приспичило расстаться с жизнью, чего уж проще… Взял веревку, соорудил петлю, сунул в нее голову, и вся недолга. Или пошел на речку и утопился.
– В этом все и дело: сам я не могу. Нужно, чтобы кто-нибудь помог. И не просто помог, а убил меня в совершенно конкретный момент времени, а именно – завтра во время появления солдат.
– Не могу я…
– Да можете, можете!.. Тем самым вы окажете мне огромную услугу.
– Возможно, хотя я в этом не уверен. Но вот самому себе услугу я окажу медвежью. Да как я потом людям в глаза буду смотреть?
– Очень прекрасно сможете смотреть. Вы даже не представляете, какой славой обернется для вас этот поступок.
– Да уж представляю, – скривился Плацекин, чувствуя, что начинает понемногу уступать.
– Так вы согласны? – вновь спросил Шурик и твердо взглянул в глаза майору.
И тут Плацекин вдруг ощутил, что незримые путы, которые связывали его, не давая подняться, вдруг спали, и он испытал огромное облегчение. Решение было принято, хотя он и не выразил вслух свое согласие.
– Значит, завтра, когда меня придут арестовывать, вы все и проделаете, – утверждая, произнес Шурик.
Плацекин молча кивнул.
Нужно отметить: в тот день он больше не думал о странной просьбе или поручении джинсового малого. И на следующий день, придя к Картошкиным, тоже не думал, будто вовсе забыл. Единственное, что напоминало ему о предстоящей миссии, была тяжесть лежащего в заднем кармане пистолета, к которой он давным-давно привык и до этой минуты не ощущал ее. А теперь «макаров» непривычно давил на правую ягодицу, заставляя майора беспрестанно ерзать и незаметно трогать оттопыренный карман. И чем меньше оставалось времени до исполнения, тем сильнее зудели уже обе ягодицы, словно их жгло. В конце концов, Плацекин извлек пистолет на свет божий и взялся за его чистку, хотя оружие находилось в идеальном состоянии. Разобрав пистолет, он принялся его тщательно начищать, а через некоторое время собрал и сунул за пояс. Но и тут ствол неимоверно жег толстое брюхо майора, точно был раскален.
Наконец появились солдаты, возглавляемые прапорщиком. Плацекин оставался совершенно спокоен. Он полностью ушел в себя и не обращал внимания ни на мудреные речи за столом, ни в целом на происходящее, и только ждал знака. И он последовал.
– Так кто же здесь Александр? – уже в который раз спросил прапорщик.
Плацекин взглянул на Шурика и тотчас заметил: тот подмигнул ему. Вот он, знак!
Дальше все происходило автоматически. Майор выхватил пистолет и разрядил его в несчастного. Он хорошо помнил свои ощущения после того, как уложил Шурика. Небывалая тишина… Кислый запах пороховой гари, присутствующие, окаменевшие будто соляные столбы, и глаза дочери, наполненные ужасом… И ее вопль:
– Папа, зачем?!!!
Вопль, который до сих пор стоит в его ушах.
И Плацекин ушел. Не станешь же объяснять, что убиенный сам попросил, чтобы его расстреляли. Да никто и не поверит.
Дорогой он купил бутылку водки, придя домой, выпил разом два стакана, один за другим, даже ничем не закусив, и рухнул на кровать. С тех пор Плацекин только и делал, что пил, выходя из дому только за водкой. Раскаяния он не испытывал, но реакция дочери потрясла его значительно больше, чем сам факт убийства. И зачем он только согласился. Хотя… Хотя Плацекин подозревал: от его согласия ничего не зависело. Ему пришлось бы стрелять в любом случае. Так было нужно!
На третий день своего добровольного заточения Плацекин как будто немного пришел в себя. Во всяком случае, он не начал день с водки, а основательно позавтракал, поджарив себе глазунью из четырех яиц с салом и колбасой, а запил ее крепчайшим и очень сладким кофе, налитым в огромной кружку. Потом прошелся по комнатам. В доме было пусто. Ни жены, ни дочери не наблюдалось.
Во входную дверь позвонили.
«Не открою, – подумал Плацекин. – Пущай трезвонят. Хрен с ними».
Но звонок не умолкал, и майор нехотя поплелся к двери. Щелкнул замок. На пороге стоял благообразный старец, которого Плацекин немного знал. Несмотря на преклонный возраст, старец подвизался в городской администрации, кажется, в качестве завхоза. Звали его не то Лукичом, не то Кузьмичом. В настоящий момент благообразие старца куда-то пропало. Выглядел он взволнованным и напуганным, да и одет был, словно только что соскочил с кровати: в исподнюю рубашку, сатиновые шаровары и домашние тапочки с меховой опушкой.
– Чего надо? – хмуро спросил Плацекин.
– Там над вашей супругой глумятся, – с ходу сообщил старец.
– Кто глумится?
– Быдло городское. По улицам ее возят на тачке… в голом виде.
– Как это в голом?! Почему?!
– Да потому как за волосья вытащили из кабинету… Ну а затем раздели донага, облили какой-то дрянью и на тачку взгромоздили.
– Ничего себе! – изумился майор. – Кто же на такое решился?
– А эти… Картошкины! Мамаша ихняя… Она – главная закоперщица и есть. Смутьянка! И вытаскивала, и раздевала она.
– Но почему?!
– Говорит: «Какая это власть? Одно самозванство. Диктатуру установила… А сама – «ни бе ни ме». Ну и пошло. За мной гонялись также. Еле убег.
– Что же, и заступиться за нее было некому?
– Один дядя Коля Горожанкин оказал сопротивление.
– Это казак, что ли?
– Ну! Шашку выхватил и давай махать. Не дам, кричит, матушку-заступницу обижать.
– Ах, заступницу?! А по шее не хочешь?! Ну, само собой, и накостыляли. Не посмотрели, что шашкой махал. Да отобрали и поломали… Шашку-то… А самого тоже измазали… Дерьмом, кажись… Потом в тачку впрягли, он ее и таскает. Супругу вашу-то.
– А народ что? – спросил Плацекин.
– Поддерживает этих смутьянов. Да какой это народ? Такая же шваль, как и картошкинская братия. Но они уже и нового городского голову избрали.
– Вот даже как! Кого же?
– Одного парня. Не местного…
– И откуда он?
– Бог ведает. Говорят, историк.
– А зовут его как?
– Иваном.
– Понятно. Знаю его. Ну, что ж. Пойдем Людку вызволять. Допрыгалась, сучка!
19
Каждый человек обладает на Небесах своим светом. Когда двое встречаются, их огни сливаются, рождая новый свет. Это называют рождением, новый свет – ангелом. Но такой ангел не может жить более двенадцати месяцев, если только двое породивших его не встретятся на земле еще раз прежде, чем окончится срок. Но если они встречаются спустя двенадцать месяцев, то могут вновь оживить ангела.
Тут действие опять возвращается немного назад, поскольку читатель, возможно, недоумевает: с чего бы вдруг мамаша Картошкина совершила государственный переворот в одном, отдельно взятом субъекте федерации, в одночасье свергла грозную мадам Плацекину и взяла власть в городе в свои руки.