Тьма
Шрифт:
– А похороны?.. Нам его отдадут?
– Куда они денутся.
– За что?! За что он его убил?! – причитала Даша.
– Успокойся, девушка, – с напускной строгостью уговаривала ее мамаша. – Чему быть, тому не миновать.
– Папаша твой метко стреляет, – язвительно заметил один из близнецов, Славка.
– Не отец он мне после этого! Не отец!
– Да не ори ты, – сказал Валька.
– Вы все его не любили! – надрывалась Даша. – Ненавидели даже…
– Мы ненавидели, а убил его твой отец.
– Он мне не отец больше!
– Прекратите кричать и ссориться, – потребовала мамаша. – Человек еще не остыл, а вы уже препираетесь. Давайте помолчим немного, подумаем…
– О чем нам приказываешь думать? – насмешливо спросил Картошкин.
– О чем угодно. Но лучше всего о нем. Какой он был, что нам говорил…
Во дворе установилась тишина. Даже Даша перестала всхлипывать и, насупившись, уставилась в землю. Первой нарушила молчание мамаша.
– Только что был человек рядом с нами – и нет его, – изрекла она.
– А кто он, откуда родом и как его звали по-настоящему, нам не ведомо, – добавил Картошкин.
– И за что его твой батянька замочил? – опять начал Славка.
– Ну чего пристал к ребенку? – недовольно проговорила мамаша.
– Интересно, посадят его? – не унимался Славка.
– Кто же его посадит? – хмыкнул Валька. – Он же мент. А баба его – глава города. Все будет шито-крыто; уж поверьте.
– А идите вы все! – вскричала Даша и бросилась со двора.
– А я знаю, за что он его застрелил, – сообщил Валька.
– Ну за что? – спросил Картошкин.
– Да девчонка эта сильно хотела, чтобы Шурик ее трахнул. Уж ластилась, ластилась… И так и сяк… Прямо лезла под него. И все на глазах у родного папаши. Кто же тут выдержит.
– Прекратите непотребные разговоры! – прикрикнула мамаша.
– А чего, Дарья Петровна? Разве не так?
– Вот уж не знаю, так или не так. А только прекрати!
– А я думаю: тут дело в другом, – заметил Картошкин.
– Ну, в чем?
– Шурик этот уж очень злил городское начальство. Вы вспомните: и Огурец из-за него пострадал, и Костя-атаман, а теперь вон что в городе делается.
– Думаешь, и Костю он ухайдокал? – с любопытством спросил Славка.
– А то кто же! А с Соколовыми что сделал…
– И врача этого их, Соколовых, руками пришиб. – Славка посмотрел на Ивана. – А ты, ученый, как считаешь?
Иван пожал плечами.
– Опять молчишь, – насмешливо сказал Славка. – Все молчишь и молчишь. Вот скажи нам, чего ты здесь околачиваешься? Вторую неделю рядом с нами, а я что-то не пойму – с какой целью. Может, ты засланный?
– Оставь его в покое, – примирительно произнес Картошкин. – Он диссертацию задумал писать о нашем чудике. А может, книжку…
– Писатель какой выискался, – презрительно заметил Славка. – А если я тоже книжку о Шурике хочу написать, тогда как?
– Ну и пиши, – захохотал Картошкин. – Кто из вас быстрее напишет, тот и победил. Хотя какой из тебя писатель. Ты алфавит толком не знаешь. И читаешь по складам.
– Обижаешь.
– А вы помните его последние слова? – неожиданно спросил Иван.
– Про смерть, вроде… – неуверенно сказал Картошкин.
– Я пришел победить смерть.
– Думаешь, он не умер?
– Умирает лишь оболочка…
– Ну и?..
– Такое впечатление: он знал, что вот-вот погибнет.
– Жил тут у нас, понимаешь ли, – ни к селу ни к городу заметил Картошкин. – Хлеб наш жрал.
– Не надо! – отозвалась мамаша. – В отличие от вас, он деньги давал на прокорм.
– Откуда только брал, – заметил Валька.
– Откуда бы не брал, но давал. Не кроил в отличие от тебя.
– Я, что ли, крою?! Не надо мать!
– Ребята, а скажите: вы его любили? – неожиданно для всех спросил Иван.
– Любили? Да как сказать… Скорее терпели.
– Это как же понимать?
– Любили… – презрительно произнесла мамаша. – Да они себя-то не любят. Пьянчужки проклятые!
– Ты чего это мать? – удивился Толик. – Мы же теперь, считай, не употребляем.
– Если кто его и любил, – продолжала мамаша, не обращая внимания на слова сына, – так это девчонка. Глаз с него не сводила. Но тут другое. Та и деревяшку полюбит, коли в голову втемяшится. Молодая, глупая, жизни не видела. А эти…
– Ну а вы сами? – не отставал Иван.
– Я-то? Опасалась его поначалу.
– Это почему же?
– Опасалась, и все! И вообще. О покойниках плохо не говорят.
– Ты, мать, что-то темнишь, – заметил Толик. – То все вертелась около него, а теперь почему-то «опасалась».
– Казалось: не нашей он веры, вот и весь мой сказ.
– Не нашей… А чьей же? – не отставал Толик.
– Не хочу говорить об этом.
– Погоди, мать. Давай разберемся. Что значит не нашей? Ведь он не мусульманин был, не иудей…
– А разве только эти веры существуют?
– Ну, еще буддизм, индуизм там… Но это уж больно экзотично.
– Не то говоришь.
– Я тебя, мать, не понимаю.
– Не понимаешь?! Ладно, скажу. Я считала: он – посланец ада!
– Ну, ты даешь! – засмеялся Толик. – Нечистую силу в своем доме обнаружила!
– Опасались, это поначалу, – не отставал Иван. – А потом? Потом-то вы к нему как относились?
– И потом также, – засмеялся Картошкин.
– Замолчи, Толя! Хватит! Человек только что умер, а мы его обсуждаем, по кусочкам раскладываем. Может, он еще тут? Слышит нас. Как бы там ни было, мы должны его похоронить.