Чтение онлайн

Впрочем, по улицам и корчмам Ойнгестуна шлялось меньше фортвежских бездельников, чем за несколько недель до того: армия всосала их, чтобы бросить на альгарвейский фронт. В ополчение короля Пенды попало и множество ойнгестунских кауниан. Армии все равно, какая кровь течет в твоих жилах, если только ты можешь пролить ее за страну, в которой живешь.

Дом Бривибаса стоял посреди каунианского квартала, на западной окраине поселка. Не все местные кауниане держались границ квартала, а некоторые фортвежцы селились между ними, однако по большей части два племени двигались своими путями, не пересекаясь.

Временами, однако, пути их скрещивались во всех смыслах слова. Всякий раз, заметив рослого, худощавого мужчину с темной бородкой или светловолосую приземистую толстушку, Ванаи ловила себя на том, что жалеет их предков-кауниан. В Ойнгестуне полукровки были редкостью. В Громхеорте – тоже. В суетном – выражаясь словами Бривибаса, «упадочническом» – Эофорвике смешение кровей, как доводилось слышать девушке, подчас принимали в некоторых кругах за обычай.

– Дедушка, – промолвила внезапно Ванаи, когда они уже были на пороге дома, – вы могли бы, если б пожелали, занять пост на кафедре истории Королевского университета. Почему же вы предпочли доживать жизнь в Ойнгестуне?

Бривибас остановился так резко, что девушка едва не налетела на него.

– Почему? – повторил он себе под нос и, поразмыслив, ответил: – Здесь я, по крайней мере, знаю тех фортвежцев, кто недолюбливает меня всего лишь из-за цвета волос. В столице они всегда будут заставать меня врасплох. Иные сюрпризы бывают приятны. Но без таких вот я лучше переживу.

Поначалу Ванаи решила, что в жизни не слыхивала подобной глупости. Но чем дольше она размышляла над ответом, тем разумней он казался.

При всем прочем остров Обуда мог бы даже понравиться рядовому Иштвану. Погода была, на его взгляд, благодатная: уроженцу студеных владений гетмана Залаберского, что в срединном Дьёндьёше, не пристало жаловаться на небеса. Земля здешняя была – опять же по меркам горцев – плодородна. Военная дисциплина Иштвана не смущала: отец поколачивал его суровей, чем сержант. Обуданцы были дружелюбны, а их женщины – еще того лучше. Островитяне неизменно утверждали, что предпочитают жить под рукой Арпада, экрекека Дьёндьёшского, чем при семи князьях Куусамо.

Когда Иштван как-то утром в казарме упомянул об этом, сержант Йокаи нещадно его высмеял.

– Потаскушки они, вот что – заявил сержант. – Два года тому обратно, прежде чем мы вышвырнули куусаман с этой каменюги, здешние – можешь мне поверить – им так же твердили, что рады вусмерть.

– Может, что и так, – пробормотал Иштван.

– Может, не может – было, вот что! – уверенно заявил Йокаи. – И если косоглазые козьи дети выбьют нас снова, обуданцы первыми побегут тех уверять, какие они герои. А если нашим парням не удастся скрыться вовремя – выдадут каждый наш схрон.

Спорить с сержантом – не слишком разумное занятие, если только ты не соскучился по наряду вне очереди. Иштван осушил утреннюю кружку пива – его приходилось возить с родины, потому что дрянь, которую варили на острове, пить было невозможно – на взгляд солдата, ею даже пятна выводить было невозможно, – и вышел.

Казармы стояли на окраине Соронга, самого большого города на острове – из трех ровным счетом, и еще пара деревушек помельче – на полпути к вершине здоровенного холма, который туземцы именовали горою Соронг, отчего у Иштвана делались колики со смеху. Если бы здешние жители увидали, какие пики громоздятся в небе над родной деревней солдата, они бы снесли «гору Соронг» вместе с нелепым именем в море, потому что большего эта жалкая кочка и не заслуживала.

Но поскольку холм оставался на острове самой высокой точкой, то и видно с него было дальше всего. Далеко внизу маячили скудные рощицы, между ними – узкие полосы полей, засеянных пшеницей и ячменем, огороды. За ними то накатывал на берег, то вновь отступал прибой.

Прежде чем попасть в армию, Иштван никогда не видел моря. Бескрайние просторы завораживали его. В синей дымке на горизонте проглядывали очертания соседних островов. В остальном воды простирались в бесконечность, иди докуда хватало глаз – с точки зрения Иштвана, это было одно и то же. Горец привык видеть небо над собой, а не перед собой.

Подняв голову, он заметил в вышине пару кружащих драконов, так высоко, что в размахе великанских крыльев они казались почти точками, будто мошки на расстоянии вытянутой руки. Там, на высоте самых высоких гор Иштвановой родины, воздух становился холоден и жидок. Летчики кутались в меха и шкуры, будто охотники, отправляющиеся за снежным барсом или обнаглевшими горными макаками.

Раздумья его оказались грубо прерваны, когда за спиной солдата возник сержант Йокаи. Иному способу прерывать что бы то ни было сержантов, кажется, не учили.

– Баклуши бьем? – поинтересовался Йокаи. – Позор. Просто позор. Пойди-ка ты лучше выгреби дракошню. Разведчики еще, смотрю, нескоро вернутся.

– Смилуйтесь, сержант! – взмолился Иштван.

Просить милосердия у Йокаи можно было с тем же успехом, что и луну с неба.

– Давай, грабли в зубы – и вперед, – скомандовал неумолимый сержант.

Безделье в любой форме сержант ненавидел. А искусство притворяться занятым по горло бедолага Иштван еще не освоил.

Тихонько ругаясь про себя, рядовой уставным быстрым шагом – потому что сержант всю дорогу буравил ему спину взглядом – направился к дракошне, где, натянув кожаные рукавицы по локоть и такие же поножи поверх башмаков, вооружился граблями, метлой и ведрами.

Турул, старший драконер, хихикнул, глядя на мрачного солдата.

– Ну и как ты сегодня наряд заработал? – спросил он.

– Дышал, – огрызнулся Иштван.

Турул хихикнул снова.

– Ты, это, за работой постарайся не дышать, а то пожалеешь потом.

– Я уже жалею, – буркнул Иштван, отчего драконер расхохотался в голос.

Самому Иштвану было не смешно. Убирать навоз за конями или единорогами – работа грязная и мерзкая. Убирать навоз за драконами было еще и опасно.

Солдат торопливо вываливал в ведро тяжелые лепешки и сгребал в кучу грязную солому, старясь, чтобы смрадная – куда более смрадная, чем простые конские яблоки, – слизь не попала на голую кожу. Сера и ртуть, которыми наравне с мясом питались гигантские ящеры, делали их выделения не только вонючими, но и едкими, а для тех, кому приходилось годами иметь дело с драконами, – вдобавок и ядовитыми. Выражение «безумен, как драконер» вошло в пословицу, хотя при Туруле Иштван не осмеливался его употреблять.