ТЛЯ
Шрифт:
– Когда я писал, я не спрашивал себя зачем. Я просто выражал себя, свои чувства и настроения. Это исповедь, а не проповедь. Оставим, Люсенька, проповеди окуневым, еременкам и прочим агитаторам-моралистам.
Под «прочими» Люся легко угадывала Машкова. Но мысль об «исповеди» (как и сама картина) ей показалась неожиданной и оригинальной, и она сказала:
– Ты очень вырос как художник! Ты будешь иметь успех!
Вот этих слов он и ждал от нее. Теперь можно и похвастать. И сообщить, что Барселонский, Пчелкин и Тестов выдвигают его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии художеств и что завтра он ожидает у себя в мастерской кинооператоров, а послезавтра его ждут в студии радиокомитета…
Люся не терпела хвастовства, но тут смолчала. Успех ее будущего мужа, оказывается, уже начался!
Борис подсел к ней, мягко, осторожно обнял ее за плечи и заговорил так ласково, как еще, кажется, никогда не говорил.
– Знаешь, Люся, тебе тоже надо выходить на большую дорогу. Ты станешь знаменитым критиком-искусствоведом. Я помогу тебе.
– Что ты, Боря! – Она густо покраснела. – Какие у меня данные. Я обыкновенная.
– Нет, в самом деле, – продолжал восторженно Борис, не обращая внимания на ее слова. – Мы тебе поможем. Я, Осип Давыдович, Семен Семенович.
С этими словами он встал, прошел к письменному столу, ключом открыл один ящик, извлек оттуда толстую пачку машинописных листов и, вернувшись, подал Люсе.
– Вот я написал статью, взгляни. – Люся взяла статью и принялась читать.
– По-моему, интересно, – сказала она, перевернув третью страницу. – Остро, смело. И написано увлекательно. Я не предполагала, что ты не только живописец, а еще и критик-публицист.
– Читай, читай, Люсенька, – мягко перебил он ее. – Мне Семен Семенович помог. Дочитав, она сказала:
– Да, художник должен быть искренен в своем творчестве, иначе он не художник, а делец!
– Так ты считаешь, что статья прозвучит?
– О, еще как! Может и шуму наделать, дискуссию вызвать.
– Значит, одобряешь? Вот и отлично. Так пусть эта статья будет твоим первым крупным выступлением в большой печати, это я для тебя. Подписывай.
– Как так? – Она была поражена. – Я не понимаю…
– А чего ж тут понимать? Напиши вот в конце: «Людмила Лебедева», и в очередном номере одного из журналов статья увидит свет.
– Но ведь это же не моя статья!
– Считай ее моим свадебным подарком. А второй подарок – вот эта картина, – добавил он, кивая на «Катастрофу».
Голос у Бориса необычайно нежный, взгляд вкрадчивый. А у Люси в глазах растерянность.
– Странный подарок, – проговорила она и вспомнила вдруг разговор с отцом.
– Неужели это хуже, чем флакон духов? – смеясь, спросил Борис.
– Нет, Боря, этим шутить нельзя, – насторожилась она. – Почему бы тебе самому не подписать статью?
– Видишь ли, дорогая, мне неловко. Кое-что тут сказано и о моем творчестве, а это, знаешь…
– Но в этом смысле мне тем более неловко, скажут – невеста рекламирует своего будущего мужа…
– Чепуха! Никто тебе ничего не скажет! – Люсе очень не хотелось отказывать Борису.
– Знаешь что, Боренька, – вздохнув сказала она, – ты дай мне статью домой, я ее еще раз внимательно прочитаю и тогда уж подписывать, так чтобы хорошенько знать то, что подписываешь
Борис не возражал. Он лишь попросил никому статью не показывать и вернуть ее поскорей.
На другой день она позвонила ему и сказала, что подписать такую статью не может, так как при внимательном чтении главная мысль показалась ей ложной. Она поняла это, став на точку зрения других художников, которых знала.
– Почему «ложной»? – удивился Борис.
Люся не умела этого объяснить и лишь повторила:
– Ложная, Боренька, ложная, поверь мне. И вредная.
– Вот даже как! – воскликнул он в негодовании. – Ты, может быть, назовешь меня врагом народа?
Она попыталась воздействовать на него кротостью.
– Не горячись, Боря, выслушай меня, ведь это в твоих же интересах. Давай бросим эту статью. Ты заблуждаешься. Ведь что выходит? Выходит, что все наше искусство неискреннее и что все наши художники – дельцы, пишут не по зову души. Такие, конечно, встречаются, но ведь большинство-то пишет свои произведения искренно, от души. Как же можно делать такие обобщения.
– Хватит! – грубо и резко оборвал он. – Я же тебя просил никому не показывать, тем более… Машкову.
– Боря, клянусь, я никому…
– Не нужны мне твои клятвы! – закричал он. – К черту! А я еще думал, что не все потеряно! Глупец! Давно бы пора понять, что ты чужой для меня человек!
Голос его срывался, злые ожесточенные слова громоздились друг на друга, он старался как можно больше высказать ей обидных и оскорбительных слов и сказать ей то, о чем раньше думал, но не решался сказать: берег до случая, и случай этот подвернулся именно теперь.
– Ты жестоко просчиталась, да, просчиталась. Ты близорука, ты не способна видеть, за кем будущее.
– Неужто за вами? – язвительно сказала Люся.
– Да, за нами. Мы… я, да, я, если будет вам угодно, и есть молодая генерация…
– Вы… вы – тля, обыкновенная тля, – неожиданно вырвалось то, что жило где-то подспудно, накапливалось и зрело.
Это было вечером после работы. В глубоком оцепенении Люся сидела несколько минут, потом тяжело поднялась, оделась машинально и вышла на улицу. Морозный воздух сразу освежил ее, мысли прояснились. «Вот тебе – и свадьба!»
Открытие художественной выставки затягивалось. Прошла осень, наступила зима, а выставкой все еще занимался отбором экспонатов. Работа выставочного комитета окутывалась самыми невероятными слухами. Говорили, что каждый день там происходят чуть ли не сражения, что среди членов выставкома преобладают эстеты, отвергающие любую вещь с ярко выраженным идейным содержанием, что ставка делается на салонные, камерные вещички и что выставка будет необычной. Намекалось на какой-то новый курс в искусстве.