Чтение онлайн

— Успокойся, Петр!

В это время Шварц уже взобрался на трибуну, с которой обычно производили раздачу хлеба.

— Товарищи, — начал он, стараясь говорить сдержанно, — я меньше всего претендую на роль судьи в лично меня касающемся деле. Но тут один молодой товарищ, забывшись, нанес мне, представителю комитета помощи, глубокое оскорбление, — иными словами, он в моем лице оскорбил комитет помощи. Повторяю, я меньше всего хотел бы…

— Ладно уж, ладно! Приступайте к раздаче!

— Сколько еще дожидаться куска хлеба?

— Товарищи!..

— Ладно! Раздавайте хлеб!

— Товарищи! — старался Шварц перекричать недовольных. — Я хочу лишь сказать, что от чистого сердца прощаю обидевшего меня товарища.

— Дайте ему два куска хлеба, если прощаете!

— Давайте начинать, наконец!

— Товарищи! Будьте повежливее с товарищем Шварцем! Ведь он все свое время посвящает нам.

— На то и жалованье получает!

— Начинать, начинать! Нечего терять время!

Шварц жестами успокаивал недовольных. Видно было, что он хочет продолжать, но, когда недовольных голосов стало больше, он внезапно раздумал, опустил руки и, пожимая плечами и неодобрительно покачивая головой, сунул под конец руку в огромный стоящий за столом ящик.

— Начнем! — крикнул он и ткнул взятый из ящика кусок хлеба в руки первому стоящему в очереди. — Следующий!

— Уйдем отсюда, — сказал я Пойтеку, — не надо мне такой помощи.

— Как же не надо, Петр? — успокаивал меня Пойтек. — Бери хлеб, раз дают. И я возьму, что мне полагается, а об остальном поговорим потом.

— Я не сержусь на вас, мой молодой друг, — сказал Шварц, когда очередь дошла до меня. — Вот ваш хлеб. Повторяю, я не сержусь на вас, я ни на кого вообще не сержусь. Хороший социалист-марксист, если он к тому же вегетарианец и не признает ни алкоголя, ни курения, никогда ни на кого не сердится, а всегда всем желает добра. Когда-нибудь вы еще будете благодарить меня за то, что я так решительно поправил вас, когда вы говорили глупости. Вы не раскаетесь, что послушались старика Шварца. У старика Шварца вы можете научиться только хорошему. Приходите завтра во-время: завтра мы будем раздавать и деньги.

Пока он говорил, я уже принялся жевать хлеб. Первый кусок стал мне поперек горла, и я с трудом проглотил его. Как я впоследствии узнал, этот противный привкус в хлебе был оттого, что хлеб выпекался с примесью каштановой муки.

— Пойдем, — сказал Пойтек, получив свой паек. — Ты поселишься у меня.

— А Анталфи?

— Для него у меня места, к сожалению, не хватит. Вся моя обстановка состоит из узкой железной кровати, которая и для двоих-то мала; втроем же мы никак на ней не поместимся. Теперь слишком холодно, чтобы спать на полу. Товарищ Варга, не могли бы вы приютить у себя новоприбывшего товарища?

— Что ж, если он не найдет места получше, то может поселиться у меня. Но входить и выходить надо будет так, чтобы хозяева не заметили.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Анталфи.

Я отправился с Пойтеком. Расставаясь с Анталфи, я условился встретиться с ним на следующий день при раздаче хлеба.

Со своей порцией я покончил, еще не выйдя на улицу. Пойтек же свой паек спрятал в карман.

— Расскажи, как это ты выбрался? — спросил я.

— Выбрался, вот и все. Я здесь, и это самое главное.

— Мне дорога выдалась нелегкая.

— Но ты тоже выбрался, Петр. А как — это уже теперь, право, не важно. С тех пор, как мы в последний раз виделись, в Венгрии замучено несколько десятков тысяч рабочих и крестьян. В сравнении с венгерскими офицерами румыны — прямо ангелы. Теперь важнее всего — как и когда мы вернемся назад.

— А когда, думаешь ты, сможем мы вернуться?

— Вероятно, только после вторичной революции, а этого надо будет ждать месяцев пять-шесть, если не больше. До этого срока революция в Венгрии может разыграться только в том случае, если наши победят в Италии или в Чехо-Словакии. Положение изменилось: несколько месяцев тому назад мы оказывали заграничным товарищам вооруженную помощь, теперь же они нам будут помогать.

— А Россия?

— Там положение тоже не из блестящих, но за русских товарищей беспокоиться нечего. Они-то свое дело знают.

— Далеко отсюда живешь?

— Не больше часа ходьбы. Ботинки у тебя, надеюсь, не рваные?

— Не очень.

— Ну, тогда давай шагать.

День был холодный, дул резкий ветер. Я чувствовал себя разбитым, усталым, голодным. Я дрожал от холода. Пойтек засыпал меня вопросами, я же отвечал с пятого на десятое. Ноги казались тяжелыми, как жернова. Я едва не заснул на ходу. Чтобы поддержать во мне бодрость, Пойтек вынул из кармана полученный паек, разломил хлеб и дал мне половину. Немного погодя, видя, что я, несмотря на усталость, быстро справился с хлебом, — он отдал мне и вторую половину. Голова у меня кружилась. Как сквозь туман, видел я, что на улице толпится множество народа. Уличный шум сливался со звоном в ушах. Пойтек взял меня под руку и спокойным, ровным голосом что-то объяснял. Но я не понял ни слова.

Одетый, повалился я на кровать Пойтека и тотчас же заснул мертвым сном. Был уже поздний вечер, когда я проснулся. Не сразу сообразив, где я нахожусь, я осторожно приподнялся и подозрительно осмотрелся кругом. Сквозь узкие окна в комнату пробивался тусклый свет, с трудом позволявший различать кровать, стоявшую в нескольких шагах от моей кровати. Я встал и ощупью стал искать дверь. Я нащупал стену, затем другую.

Голова еще была тяжелая от сна. Я не совсем был уверен, что действительно нахожусь в Вене.

Открылась дверь, и в комнату вошел Пойтек. Он повернул выключатель. Я находился в комнате с двумя окнами и четырьмя кроватями. Первое впечатление у меня было такое, что я попал в больничную палату, и — как впоследствии выяснилось — я не ошибся. Это был барак, в котором во время войны помещался военный психиатрический госпиталь. По окончании войны больные разбежались, и опустевшие бараки были превращены в общежитие. Собственно говоря, этот процесс превращения в общежитие состоял в том, что больные унесли из комнат все, что можно было унести, жильцам же предоставлялось вновь омеблировать комнаты.

— Проснулся? Вот и кстати: ужин как раз готов.

Вторая комната, куда повел меня Пойтек, была такая же, как и та, в которой я спал. Первое, что мне бросилось в глаза, был горшок, поставленный на горящий примус. Из горшка шел запах горячей пищи. Кроме нас в комнате было еще пять человек. Двое лежали, а трое стояли возле примуса. Когда я вошел, бледный, рыжий, чрезвычайно моложавый на вид человек с лицом, усеянным веснушками, протянул мне руку.

— Петр? Как дела? Не узнаешь, что ли?