Тишина
Шрифт:
Затем он проводит пальцем по шраму на моей коже.
— Как ты его получила?
— Меня сбросили с лестницы, и я разбила себе лицо.
— Твой приемный отец?
— Он был зол на меня за... — Я замолкаю, чувствуя нарастающий стыд.
— За что? — настаивает он, и когда я все еще не отвечаю, он говорит:
— Я не хочу, чтобы ты что—то скрывала от меня.
Я уже рассказала ему всю грязь из своего прошлого, так что я не знаю, почему на меня накатила эта волна смущения, но я преодолеваю ее и отвечаю ему.
— Я была связана и заперта в шкафу на несколько дней. Я была больна в тот день, и в итоге я не только испражнилась на себя, но и меня вырвало. Когда он выпустил меня, то был в ярости. Он начал бить меня ногами по ребрам, а затем сбросил с лестницы в подвал.
Он бросает блокнот на кофейный столик и быстро притягивает меня в свои объятия. Я не плачу, но это не значит, что воспоминания не причиняют боли. Деклан нянчится со мной, как с ребенком, и я позволяю ему, потому что мне приятно, когда он заботится обо мне. Его объятия жестки под его напряженными мышцами, но я все равно нахожу способ раствориться в нем. Я знаю, что он расстроен тем, что я только что сказала ему, потому что я чувствую напряжение в его теле, поэтому я молчу, чтобы позволить ему успокоиться, и в конце концов он это делает.
— Я так и не увидела, где был похоронен Пик, — говорю я после того, как прошло много времени.
— Почему?
— Я была напугана. Я боялась связать себя с ним и попасться за свою аферу, — объясняю я.
— Когда Беннетт и Пик умерли, и когда я подумала, что ты тоже мертв, я залегла на дно. Но с тех пор, как мы вернулись, я не могу перестать думать о том, где он сейчас.
— Ты уверена, что хочешь это сделать?
— Да. Он не заслуживал такой смерти и того, чтобы его оставили в полном одиночестве, — говорю я ему сквозь тяжелый комок печали в горле.
— Как ты думаешь, ты сможешь узнать, где он был похоронен?
Он лезет в карман жилета, чтобы вытащить свой сотовый, и, не теряя ни минуты, спрашивает:
— Где это произошло?
— Он жил в Джастисе. Это тот же округ, что и здесь.
— Как его полное имя?
— Пик Донли, — говорю я ему.
Он ищет номер округа Кук и звонит в офис коронера. Он встает, чтобы подойти и взять лист бумаги, и ручку, когда я слышу, как он спрашивает:
— Кто забрал тело? — Он продолжает делать заметки и задавать вопросы, в то время как у меня внутри все переворачивается и запутывается, пока я слушаю одну сторону этого разговора.
Терпение покидает меня, и я подхожу к тому месту, где он стоит, чтобы прочесть сделанные им записи. На бумаге написано имя Мэтта. Деклан заканчивает разговор и убирает телефон.
— Почему ты записал имя Мэтта?
— Он тот, кто заявил права на тело. Кто он такой?
— Эм... просто один из друзей Пика.
— Ты его знаешь?
— Да, он был приятелем Пика с тех пор, как мы были детьми, — говорю я ему, все еще скрывая тот факт, что не так давно он звонил мне, требуя выручить его из долгов.
— Ну, поскольку никто из ближайших родственников не заявил права на тело в течение отведенного времени, Мэтт смог сделать это до кремации. Он заплатил государственную пошлину за похороны для неимущих.
— Что? — выпаливаю я, расстроенная. — Так что же это значит?
— Ничего. Просто то, что государство отвечало за похороны, вот и все.
— Где он? — Мои слова усиливают тревогу по мере того, как усиливается потребность увидеть его могилу.
— Гора Оливет здесь, в Чикаго.
— Я должна идти.
— Элизабет, ты расстроена. Почему бы нам не потратить немного времени и...
— Нет! — рявкаю я.
— Я думаю, тебе следует просто…
— Деклан, — говорю я, обрывая его слова, отказываясь больше ждать, чтобы увидеть, где похоронен мой брат.
— Если бы это была твоя мама, и я сказала бы тебе: «Не торопись», ты бы смог это сделать?
Он мне не отвечает.
— Я так и думала, — говорю я ему, и он понимает мою точку зрения, когда говорит:
— Я позвоню парковщику, чтобы он подогнал машину.
Я надеваю куртку, прежде чем мы спускаемся в вестибюль, где «Мерседес родстер» Деклана уже ждет нас у входа. Я смотрю, как легкая морось снаружи собирается на лобовом стекле, а затем стирается дворниками, и внезапно настойчивость, которую я испытывала еще в Lotus, рассеялась. Пик мертв, и я не пойду на кладбище прощаться, потому что он все еще со мной. Но это неприятное чувство, может быть, часть меня все еще отрицает это, но меня пугает мысль о том, что я увижу его имя на могильном участке.
Деклан начинает ускоряться, когда мы выезжаем на трассу I—90 E, и я смотрю на него, мрачно спрашивая:
— Ты можешь притормозить?
Он убирает ногу с педали газа, замедляя машину.
— Все в порядке?
Я смотрю в окно, капли дождя искажают мой обзор, и признаюсь:
— Мне страшно.
Он берет меня за руку, но я отворачиваюсь от него.
— Мы не должны делать это прямо сейчас, если ты не готова.
— Кто-нибудь, когда-нибудь готов? — Вопрос стоит между нами, когда я поворачиваюсь к нему лицом.
Он крепче сжимает мою руку и не отвечает.
— Ему нужны цветы, — говорю я ему. — Мы можем остановиться и купить ему цветы?
— Конечно, дорогая.
Я достаю свой телефон и нахожу флориста не слишком далеко от межштатной автомагистрали, и когда мы приезжаем, моя просьба проста.
— Мне нужны все розовые маргаритки, которые у вас есть в наличии.
— Маргаритки? — спрашивает Деклан, когда продавец подходит к задней холодильной камере.
— Они мои любимые.
— Я помню, — говорит он с тонкой улыбкой, а затем целует меня в макушку, задерживая там свои губы на мгновение, пока мы ждем, когда продавец появится снова.