Чтение онлайн

Я поежился и поковылял в сортир. На обратном пути через коридор услышал: «Э!» Повернул голову на звук — налево, где была полуоткрыта дверь к этому кабану, Валере.

— Иди сюда, — велел Валера, стоявший — мотня вперед, взгляд бычий — сразу за порогом. Позади него на диване маячила еще одна (как минимум) такая же протокольная харя.

Я отвернулся и пошел дальше. Взялся за ручку Шохиной комнаты, когда кабан меня нагнал:

— Я че, не тебе сказал?

Валера был как всегда поддат — сейчас заметно, но не сильно. Цепь на шее, волосатые плечи, глазки выкачены.

— Проблемы? — говорю.

Он оглянулся на пустой коридор. Сделал еще полшага, прижимая меня к стене. От него остро и погано разило.

— Это у тя — проблемы… — Он помолчал, таращась в упор, то ли давая мне вникнуть, то ли собираясь с мыслями. Собрался: — Вот ты тут живешь… у Серого… у нас… У тя че, бабок нет?

— Одолжить хочешь?

Я заметил, что из Валериной комнаты выдавился, остановившись на пороге и глядя на нас, обладатель протокольной хари.

— Ты поговори, бля… Че, я не вижу, какой у тебя этот, ноутбук… Значит, есть у тебя бабло. А че ты тут трешься тогда?

— А ты что — мент?

— Я? Я здесь прописан, по-л? А ты кто? Кто ты такой?

Мне вдруг вспомнился Костя.

— Я, — говорю, — человек с теплыми потребностями.

— Че ты сюда приперся? У тя регистрация есть? Че, нет регистрации? Может, мне в натуре в ментовку сходить? Написать заяву, что живет тут без регистрации непонятно кто, дебоширит, угрожает жильцам? Хочешь? Не хочешь? А хули я должен просто так смотреть, что ты в моей квартире живешь? Хочешь жить в моей квартире — плати аренду, по-л?

— Тебе, что ли?

— Мне, что ли! — Он опять оглянулся и обнаружил свежеобразовавшуюся щель между косяком и дверью тети Ани (семидесятилетней православной активистки, пикетирующей с иконой гей-клубы). — Пошли, — буркнул Валера вполголоса, подпихивая меня в Шохину комнату.

В этот момент замок входной двери загремел и в прихожей, вытирая мокрой «пидоркой» мокрую рожу, нарисовался сам Серый. Да еще вместе с кем-то… с длинным Славутичем. Непонимающе уставился на нас, громко заскворчал носом.

Валера покосился на них, на меня, помедлил, еще больше скосорылился, бросил (с отвращением): «Потом поговорим…» — и медленно, преувеличенно косолапя, похилял к себе.

По потолку, примерно в полуметре от стены, тянулся параллельно ей небольшой бугорок, точнее, ступенька в пару миллиметров — тщательно заштукатуренная, но все равно заметная. Ксения подумала, что, живя в квартире второй год, на этот дефект обратила внимание впервые. Она тут же забыла собственную мысль.

Ощущение смявшегося покрывала под влажной спиной было неотчетливо-неприятным. Ксения лежала навзничь на неразобранной кровати, не двигаясь, чувствуя, как толкается сердце, как волны мелких мурашек время от времени прокатываются откуда-то из района поясницы до плеч… прислушиваясь к себе и ничего не слыша. Слева, совсем рядом, громоздился тяжеленный Знарок, мощно распространяя запахи секреции и дыма, изредка чуть пошевеливаясь — поднося руку с сигаретой то ко рту, то к пепельнице — и при всяком его шевелении Ксения непроизвольно внутренне поджималась, ожидая, что он ее коснется. Но он не касался.

У кого-то из соседей часто, неравномерно, бесконечно долбили молотком — словно тщились достучаться до окружающих морзянкой. Ухнуло на улице — далеко, глухо, железно. Ни слова так никто и не произнес.

…Нет, все-таки не совсем пусто было внутри нее: что-то все-таки лежало на дне гулкого темного резервуара, тяжелое, холодное и бесформенное, какая-то плотная жидкость — как всякую жидкость, ее можно было почувствовать (ее холод, ее маслянистость), но не ухватить… Ксения вдруг поняла, что у нее дергается правое веко.

Что-то… Страх. Вот что это было такое.

Разумеется, никакого повода уезжать из Москвы у нее не было, наоборот — этому препятствовала куча мелких незавершенных и назревающих дел… Но когда Ленка обмолвилась, что на следующей неделе линяет на полмесяца к Дэну в Америку, Ксения, не успев ни о чем подумать и ничего взвесить — «прикинуть хрен к носу», как выражался Гоша, — спросила, нельзя ли это время пожить в ее питерской квартире.

Все-таки одна из ценных (для Ксении) льгот ее профессии заключалась в отсутствии места, куда необходимо ежедневно являться к определенному часу и где надлежит неотлучно пребывать в течение восьми часов. А в каком именно городе она будет сидеть за ноутбуком — никого особо не колыхало. Во всяком случае, в течение ближайших недель полутора.

Ленка не возражала. Послезавтра вечером Ксения уже ехала на Ленинградский вокзал.

В купе недешевого поезда «Смена» наглый крепкий молодец, эскортирующий ее соседа, жопорожего жлоба в дорогом костюме, при виде Ксении недовольно осведомился, какое у нее место. Без всяких там «здрасьте» и на «ты».

В Питер въезжали спозаранку, но уже засветло. Сонная (всегда плохо спала в поездах), наскоро умывшись и не притронувшись к завтраку-сухпаю, Ксения облокотилась на поручень в коридоре. За окном тянулось засыпанное серым снегом бесконечное кладбище. Потом — длинный ряд горящих мусорных баков. Потом — бетонный заборище, за которым горбились облупленные ангары и бараки и на котором раз за разом повторялась размашистая надпись: «Городской оптовый рынок САЛОВА 52».

Артур, когда узнал, что она в Питере, немедленно позвал ее к себе на передачу — на Пятом он, среди прочего, вел еженедельное ток-шоу «Посиделки», где несколько более-менее известных персон обсуждали разнообразные животрепещущие проблемы политики, общества и прочей культурки. Артур, по его словам, давно хотел сделать программу про нынешний отечественный кинобум и предложил Ксении поучаствовать в качестве одного из гостей — вместе с самим Сельяновым и ее хорошим знакомым еще по питерскому периоду режиссером Кирюхой Дорофеевым. «Нашел звезду», — хмыкнула (имея в виду себя) Ксения. «Ладно, ладно… Как раз будет здорово: продюсер, режиссер и сценарист…»