Чтение онлайн

— А я и сейчас ее хищником считаю. И волк, и тигр, и медведь — хищники, да это не значит, что всех их надо до последнего уничтожить. Ежели по такому принципу действовать, то человек — самый главный на земле хищник. Прошел, скажем, он по лесу в сапогах, километр всего — и то уж тыщу всяких букашек и растений каблуком раздавил, не говоря уж о других делах его... Ну да что я вас тут баснями потчую? — спохватился Вощанов, заметив, что все тигроловы сидят уже за столом. — Давайте-ка вначале похлебайте вермишелевый суп, а потом я вас кабанятиной накормлю.

И он принялся суетливо угощать всем лучшим, что имелось у него из съестных припасов. Сам он есть отказался, сказав, что уже поужинал, но с удовольствием пил чай, поглядывая на увлеченных едой тигроловов с восторгом, почти с умилением, как смотрит любящий отец на своих детей. Реденькие седые волосы его были гладко зачесаны назад; выцветшие бровки почти сливались с надбровными дугами, из-под них словно бы прямо в душу смотрели спокойные карие глаза, и была в них еще некая кротость, детская распахнутость. Да и фигурой своей тщедушно узкоплечей, сухощавым удлиненным лицом, на которое словно приклеили жиденькую бороденку и усишки, он напомнил Павлу скорей загримированного мальчишку, чем взрослого, и только пустой левый рукав да твердый мужской голос сразу же разбивали это нелепое Павлово сравнение, которому он сам же и усмехнулся в душе, посматривая на мозолистую и мускулистую руку Вощанова.

— Как мяско-то — уварилось, нет ли? — нетерпеливо спросил Вощанов у Евтея, сытно обтиравшего тыльной стороной ладони испачканные жиром усы и губы.

— Самый раз уварилось, — похвалил Евтей. — Я думал, и правда кабанятиной накормишь, секача сейчас только моим беззубым ртом и жевать. А ты, гляжу, справную чушку подстрелил?

— Три штуки завалил, — польщенно заулыбался Вощанов. — Двух на план в промхоз, одну себе. Еще двух изюбров надо отстрелять и одного медведя. Изюбров-то отстреляю, а медведя вряд ли. Грома своего старшему сыну отдал, у него тоже план большой на мясо, а без собаки несподручно медведя искать.

— Шшитай, что ты убил уже медведя! — торжественно объявил Савелий. — Токо он уже без шкуры и без сала...

— И без желчи, само собой, — с улыбкой глядя в недоуменное лицо Вощанова, добавил Евтей.

— И к тому же прямо на тракторном волоке лежит, рядом с вашей нижней избушкой, — вконец огорошил Вощанова Павел.

— Убили медведя или так балабоните? — Вощанов перевел вопрошающий взгляд свой на Николая, словно доверял ему больше, чем остальным.

Николай тоже, не сдержавшись, заулыбался:

— Правда, правда, Иван Иванович, лежит на волоке, ветками укрыт и снегом присыпан...

— Сало и шкуру мы себе забрали, — поспешно добавил Савелий. — А мясом ты сам распорядись.

— Бурый медведь-то али белогрудый? — не скрывая радости, спросил Вощанов и даже нетерпеливо заерзал, точно собирался куда-то бежать, но его удерживали.

— Бурый, бурый! — вновь опережая Савелия, закивал Евтей.

— Большой? На сколь кило мясо вытянет?

— Пудов на двадцать смело вытянет, — опять захватил инициативу Савелий.

— Чистого мяса? Или всего?

— Ишшо чего! — пренебрежительно поморщился Савелий. — Чистого мяса, конешно. Жирную медвежатину по рубль пятьдесят копеек принимают, а худую по рублю. Ну, сало мы срезали, значит, сдашь по рублю за кило, тебе в план, а нам магарыч потом поставишь... Согласен на такую куммерцию?

— Да я вам три магарыча за такую коммерцию поставлю! Вот молодцы! — Вощанов восторженно оглядел улыбающихся тигроловов. — Ну, молодцы! Главное — прямо на волоке. Да как же это он на вас наскочил?

— Не он на нас, а мы на него наскочили, — сказал Евтей и кивнул на Павла с Николаем: — Они вон шли впереди и наскочили на свежий след, а тут прямо и берлогу увидали под липой, ну и того... — Евтей секунду помедлил в нерешительности, испытующе взглянув на потупившегося племянника, нерешительно продолжал: — Ну и тово, убили его, значит.

— Что, прямо в берлоге, или выскочил он из нее?

— Из берлоги-то? Из берлоги выскочил...

— Ну и что — наутек или на них пошел? — азартно допытывался Вощанов.

— Да нет, прямо на них и пошел.

— Ишь ты, лешак какой! Раздражен, видать, был. Наверно, с родной-то своей берлоги леспромхоз его вытурил, вот он и выкопал себе другую. Помню я ту липу, она стоит рядом с волоком на взлобке, наклонная такая? Ну-ну-ну, она и есть. Там еще до леспромхоза была берлога белогрудого в дупле под корнями, а бурый-то, видать, на примете ее держал, расширил только... Стало быть, под той самой липой убили... — Вощанов удивленно покрутил головой. — Ну и ну! Дела-а... — И вдруг объявил с веселой улыбкой: — А у меня-то ведь, ребятушки, неподалеку от этой липы, под выворотнем связка капканов спрятана! А и не в этом суть, язви тебя в душу! — Вощанов пристукнул крепким кулаком по своему колену и вновь удивленно покрутил головой. — Вот судьба! А дело-то, ребятки, в том, что назавтра я собрался в нижнюю избушку идти, а заодно, и спланировал... — Он обвел заинтересованных тигроловов торжествующим взглядом: — Судьба, ребята! Ей-богу — судьба!.. Я ведь думал-то так: вот, думаю, приду в избушку, часа в два, затоплю печь, возьму пустой рюкзак, оставлю ружье и пойду по волоку к той самой липе, возле которой еще по чернотропу капканы оставил... Представляете? Вот пришел бы я туда с пустым рюкзаком. Говорите, кинулся он на вас четверых? А меня-то одного вряд ли бы он испугался, а? Вот вам и судьба! Не судьба ли? Не хочешь поверить в судьбу, дак поверишь в нее после таких вот неслучайных случайностей. — Вощанов многозначительно помолчал, постучал пальцами о край стола, скосив глаза на свой пустой левый рукав, сказал раздумчиво: — Сколько за всю жизнь было уже таких случайных случайностей — не судьба! В Кракове руку, вот, оставил, а по всем статьям должна была голова там остаться — опять не судьба! Не-ет, ребятки, что ни говорите, а есть над нами что-то, есть. Не бог, конечно, в бога не верую, люди его выдумали, а вот судьба или там что-то другое. Вот, как говорят ученые, — всемирный круговорот воды, мировой океан, значит, есть и всемирный круговорот жизни, и всемирный круговорот судеб людских.

— Больно ты, Иван Иванович, того, в дебрю полез, — бесцеремонно остановил его Савелий. — Наговорил целый короб — инда голова разболелась. Нашшет судьбы-злодейки, положим, и прав ты, а про всяки-разны круговерти — больно мудрено!

— А у тебя, Савелко, все, что мудрено, то и негоже! — вступился за Вощанова Евтей. — Человек просто мнение свое высказывает, никому его не навязывает, а ты скорей рот ему затыкать, дескать, говоришь мудрено. А кто виноват, что шея у тебя длинна, не сразу до головы доходит?

— Да рази я не даю говорить ему? Рази я в упрек сказал? — обиделся Савелий. — Пушшай свое мнение высказыват хоть до утра, я же просто для поддержания разговору сказал.

— Для поддержания разгово-ору, — передразнил Евтей. — Смутил, вишь, человека, вот те и поддержание твое.

— Да я уж успел свою мысль высказать, — с улыбкой сказал Вощанов.

— То-то и оно, что успел всего лишь, — проворчал Евтей.

— Ну, опять завелись старики, — сказал Николай Павлу. — Дня не могут прожить, чтобы не повздорить.