Тезей
Шрифт:
Тезей зажег несколько светильников, какие нашлись в его комнате, и хотел было устроить факел в подставке на стене.
– Нет, - остановила его женщина, - у ложа, в изголовье.
Он исполнил и это ее желание.
– Теперь отнеси на ложе меня, - сказала Герофила.
Тезей взял ее на руки, и она, свернувшись, устроилась в его объятьях, словно давно знала, какие у него руки. И ноша стала уже частью самого Тезея.
– Какие у тебя сильные руки!
– выдохнула Герофила, когда он опустил ее на ложе.
Она сбросила с плеч своих плащ и осталась обнажена. Свет от светильников играл на ее гладкой коже. Тезей склонился к женщине, но она слегка отстранила его.
– Смотри на меня, - сказала Герофила.
– Я смотрю на тебя, - ответил Тезей.
– Нет, ты смотри на мое лицо так, чтобы я видела твои глаза. В глаза мои смотри.
Глаза Тезея встретились с ее глазами.
– Мы с тобой одни во всем этом мире, никого больше нет, - шептала Герофила, не отрываясь от него.
– Мы и космос. Твое лицо неповторимо. Больше никто не увидит его таким, каким вижу его я. Смотри на меня, пока мы не станем всем на свете. Открой мне свою тайну, как я открываю тебе свою. Любовь выше нас с тобой, она не может быть неразделенной... Иди ко мне.
Тезей приник к Герофиле.
– Смотри на меня, смотри на меня, - шепча, повторяла Герофила.
И Тезей, погружаясь в нее, видел только ее светящиеся глаза. Видел, пока не слились, не смешались их взоры и не обратились эти двое, мужчина и женщина, в единое.
Потом они долго лежали, откинувшись друг от друга. Наконец, Герофила приподнялась на локте:
– И впрямь Афродита Небесная превыше всего.
– Ты же жрица Аполлона, - заметил Тезей.
– Аполлон, как Афродита Народная, для всех, и я его жрица, поскольку живу среди мира. Но сама для себя я чту Афродиту Небесную. Это богиня каждого, а не всех. Это личная богиня. Она лично чувственна и духовна. Она избирательна. Она всегда - свободный выбор. Мы выбираем друг друга, и ты был мне богом, у тебя было лицо Аполлона.
– А как же другие?
– спросил Тезей.
– Другие...
– помолчала Герофила.
– Что же делать, милый, если такая любовь единственна. Она противоположна порядку, который заведен на земле силой.
– Ты говоришь похоже на то, как говорит Поликарпик, - заметил Тезей.
– А что говорил Поликарпик?
– оживилась Герофила.
– Он говорил, что человек не только единственен, но и отличается от самого себя по прошествии дней. Я ему возражал: а как же быть с отношением ко всем остальным? А он отвечает: остальные - это тоже наше - и тогда, и теперь.
– Умница Поликарпик, - одобрила Герофила.
– Остальные все - они у нас и так есть. На всех мы и так направлены. Мы ведь не злые. А любовь - выбор. Она не может быть направлена на всех. Я не могу относиться ко всем так, как отношусь к тебе.
– Значит, в данном случае ты одновременно и к себе не так относишься.
– Значит. Но и не просто к себе. Через это мы с тобой соединяемся с тем, что неизмеримо больше нас. Мы прорываемся к неизмеримому и становимся ему равными.
– Чему?
– Не знаю... Любви, конечно... Я постигаю тебя в себе, а, значит, через тебя выхожу к чему-то, что больше меня и тебя. Я вообще побаиваюсь общего, столпотворения людей, - вдруг добавила Герофила.
– Боишься, а сама путешествуешь по чужим землям, где столько опасностей, особенно для женщины, - улыбнулся Тезей.
– Я все-таки Герофила, - возразила пророчица, - ко мне относятся по крайней мере как к таинственному, необычному. От необычного люди становятся другими - как оживают. И я перестаю их бояться.
– Я как раз хочу сделать необычное для всех.
– Ты имеешь в виду народовластие.
– Да.
– Я пришла сюда посмотреть на это, а увидела тебя, - улыбнулась Герофила.
– И что скажешь?
– Про тебя?
– Нет, про народовластие.
Герофила помолчала.
– Ты знаешь, - ответила она, наконец, - мне не подходит. Это та же власть силы, только иначе устроенная. Сила никогда не будет хороша, а я не хочу подчиняться несовершенному.
– Ну вот, обрадовала, - огорчился Тезей.
– А как же мне устраивать жизнь Афин?
– Устраивай жизнь, хозяйство, демократию, но не делайся рабом какого-либо устройства.
– Разве в доме не нужен порядок?
– Нужен... Однако любовь Афродиты Небесной - враг порядка.
– Ты говоришь о богах.
– Значит, надо людям быть богами, и тогда порядок не будет порабощать.
Они опять помолчали.
– Расскажи о себе, - попросил Тезей.
– Была замужем, - призналась Герофила.
– Один самосец увез меня из Марписсы на свой остров... Я ведь не сразу стала сама собой - и поэтом, и пророчицей. Правда, еще в Марписсе вещала. С Самоса уехала в Клар со вторым мужем... На Делосе появилась уже одна... И теперь одна возвращаюсь из Дельф.
– А теперь куда?
– Сначала на Самос... На Самосе у меня дочка. На Самосе я бываю часто... Потом в Азию.
– Первый муж не отдает тебе дочку?
– В этом мире все принадлежит мужчинам... Все, кроме свободы.
– Я недавно узнал, что у меня тоже есть сын... Так что не все принадлежит мужчинам.
– Бедненький, - вздохнула Герофила, - от Ариадны?
– Да... Видно, и сыну моему, как и мне, богами даруется безотцовщина. Такова судьба.
И чувство тоски знакомо вернулось к Тезею. Он пытался представить своего маленького сына и снова увидел себя, тоже ребенком, которым, казалось, и не переставал быть. Как всегда, вспомнилась и огромная коза, подхватившая его рогами за ногу и перевернувшая в воздухе, когда небо не видящему земли открылось все вдруг, и - удар о землю. Огромная коза, давно ставшая для него символом самой жизни.
– Не думай сейчас об этом, - произнесла Герофила.
– Странно, - сказал Тезей, - я любил Ариадну больше самого себя... Появилась ты и сделала меня сегодня счастливым...
И еще две женщины представились ему: Перигуда и Перибея. На мгновение всплыла в памяти и коринфская гетера Демоника...
– Любовь - цветок иного мира...
– снова заговорила Герофила.
– Он лишь распустится - гибнет под нашими холодными для него небесами... Потому всякий раз цветком таким следует дорожить. Без него ведь тоже не жизнь... И, повторюсь, - любовь выше людей, потому и не может быть неразделенной. Мужчина может быть влюбленным во многих женщин, а женщина - во многих мужчин... Вот бы переплести все влюбленности, - улыбнулась она, - мир был бы таким единым...