Чтение онлайн

Коля – само легкомыслие, Коля плывет по течению, на Колю влияет тот, кто к нему в данный момент времени ближе. Коля кругом виноват. Зная это, я все же переживал именно за него. Коля был брошен, переехал обратно в Тайгуль (представляю, каким пепелищем теперь ему казался город), устроился работать школьным учителем. Саня осталась в Дудинке, у нее был роман с незнакомым мне мужчиной. Можно было сколько угодно говорить о равноудаленности, но при расставании не бывает равенства. Кто-то всегда страдает больше. Я представлял, как Коля бродит по квартире, где они были так счастливы, как бесприютно горит свет в комнатах, в коридоре, на кухне. Как любая деталь обстановки цепляет память отравленным чертополохом. Такой дом не может быть прибежищем – но куда же тогда бежать брошенному человеку?

Я звал его в Москву, в условленные дни звонил его матери, надеясь его услышать. Коля бодрился, рассказывал о том, как на него смотрят какие-то десятиклассницы, спрашивал о моих стихах и песнях, причем слышно было, что мысли его совсем не об этом. В Москву он приехать не мог: не позволяло школьное расписание, не было денег, болела мама. Один раз сходил он к Фуату, написал об этой встрече восторженное письмо, но больше почему-то визитов не наносил. Чувствовалось, что Коля лихорадочно пытается найти какую-то привязанность, идею, дело, которые перевесили бы его трагедию. Не мог приехать в Тайгуль и я.

Наступила зима. Милосердный медленный снег снизошел на города, готовя мир ко сну, отдыху и исцелению. На крыше соседнего дома появились птичьи следы, посольство Исландии в нашем переулке стало походить на сказочный сад, высокие батареи в комнатах певали кипятком. На январскую сессию я поеду один: Коля минувшим летом получил диплом. Не гулять нам больше вдоль Плотники, не спорить о Гумилеве, не переделывать анекдоты в готические романы...

И вдруг в конце ноября в дверь бабушкиной комнаты твердо постучали. Невидимая соседка Лара, медсестра из роддома, сказала раздраженно и властно: «Мишу». И ушла к себе в комнату, хлопнув дверью. Ни один жилец нашей коммунальной квартиры не любил, подняв трубку, убедиться, что звонят не ему. Словно его обманули. Выйдя в тусклый коридор, я поймал раскачивающуюся на проводе трубку и услышал веселый ломкий голос:

– Мишка! Привет! Какое счастье тебя слышать!

– Саня? Ты где?

– Через три дня буду в Москве. Проездом. Точнее, пролетом. А потом – в Адлер. Ты никуда не уезжаешь?

Сердце весело застучало, в губах стало солоно от волнения. Хотя минуту назад я и предполагать не мог, что Санька приедет сюда, сейчас выяснилось, что у меня нет никаких сил ее ждать:

– Санечка! Миленькая! – неожиданно для себя закричал я лирическим тенорком. – Приезжай скорее, пожалуйста!

Она засмеялась, как всегда – одним дыханием.

Я записал номер ее рейса, продиктовал телефон Таньки Меленьковой, у которой она могла бы остановиться, несколько раз повторял, что делать, если мы разминемся.

Страх разминуться – один из самых темных моих страхов, откуда-то из давнего детства, проводов в пионерский лагерь или даже еще раньше. Страх не найти того, кого очень хотелось и нужно было встретить, пройти по разным дорогам, ждать не в том месте. Именно теперь разминуться нельзя ни в коем случае. Так мне казалось тогда.

Квартиру в Бирюлево Таня Меленькова сняла недавно. Бирюлево – район, заброшенный за унылые пустоши, где из огромных толстых труб ТЭЦ, каждая окружностью в небольшой стадион, непрестанно выходят важные облака пара, обеспечивающие облачностью Москву и Московскую область.

Если бы Танина квартира была поближе, я ездил бы к ней в гости каждый день. Мы бы часами гоняли чаи с вареньем, присланным ее мамой из-под Ростова-на-Дону, разглядывали альбомы с фотографиями и потешались друг над другом и общими знакомыми. Танька – гений согласия. Поссориться с ней было невозможно. Но это согласие складывалось из споров, подковырок, из непрерывного фехтования, которое со всеми остальными привело бы к обидам, хлопанью дверями и вычеркиванию номеров из телефонных книжек.

Мушкетерская дружба, улыбочки настольной лампы, шелковые подушки, которые кочевали с квартиры на квартиру (при случае ими неплохо было кидать друг в друга), лимонные дольки в обклеенных синей бумагой жестянках... Мы с Таней были два клоуна из одного шапито.

Со всеми Таниными квартирами происходило одно и то же. Когда Татьяна была дома, квартира была уютнейшим пристанищем в Москве. Стоило Тане уйти, квартира удручала сиротством бедной мебели, старостью чахнущего «декабриста», разнокалиберной, плохо отмытой посудой. Часто что-то похожее происходило и в компании: пока Таня была за столом, разговор цвел вовсю, как приветливый радостный садик. Она выходила из-за стола, и вдруг беседа увядала, делалась прерывисто-вымученной, точно настоящие цветы обращались в искусственные.

Низенькая, с мальчуковыми вихрами, в сильных очках, она всегда немного задирала голову, но не смотрела снизу вверх, а скорее пристально вглядывалось во что-то, прячущееся над вами. Смеялась она, точно боцман или шофер-дальнобойщик.

Нужно было подготовить Таню к Санькиному приезду: в конце концов, не мог же я просто, ни с того ни с сего попросить ее принять незнакомого человека. Бабушку лучше было вообще не беспокоить. Вечером я сидел на кухне бирюлевской квартиры. Путаясь в словах и наматывая на палец бахрому со скатерти, я пытался растолковать Тане, как важно, чтобы Саня и Коля не расставались, как они подходят друг другу, поют и пишут письма дуэтом, как они смешно ссорятся... Рассказывал про наше знакомство, про лучший Новый год в моей жизни и про то, как мы вместе заклеивали окна.

– Что же им, ради тебя теперь мучаться всю жизнь? – вдруг спросила Таня.

– Почему это мучаться? Зачем? Просто надо понять, как им вместе хорошо.

– С чего ты взял, что им хорошо?

«Неужели она не захочет пустить Саньку?» – холодея, подумал я.

– Ну как же ты не поймешь, Танюх! Если бы ты увидела их вместе, ты бы так не говорила.

– Ладно, увижу твою Саню послезавтра и заговорю, как ты.

Встречая во Внуково самолет из Красноярска, я бродил по залам аэропорта, повторяя на разные лады аргументы в пользу их брака. Аргументы то и дело норовили превратиться в гимн Санькиной красоте, уму и обаянию, но потом возвращались в надлежащее русло.

Самолет опаздывал, каждый час равнодушно-женственный голос объявлял о задержке прибытия. Отхлебывая кислый, как ржавчина, растворимый кофе в баре, я смотрел в окно, где за реденькой пеленой снега с неба съезжали эскадры огней, слушал объявления о регистрации на рейсы в Калининград, Нижневартовск, Мурманск, Анапу, Надым, Сыктывкар и Уфу... Зал ожидания напоминал лежбище чемоданов и людей. Где-то плакал грудной ребенок, к окну администратора трижды вызывали пассажира Фейгельсона, прибывшего рейсом из Элисты.