Чтение онлайн

— А ну-ка, расскажи, Реми, что с тобой стряслось в тот день, когда ты хлебнул водицы из Горгиры? — спросил Марсьен.

Но Карроз ничего не желал рассказывать.

— Может, его заколдовали? — бросила Сидони, как всегда, резко и громко.

— Да, похоже на то… — насмешливо сказал Равайе. — И добавил: — Во всяком случае, лихорадка-то у тебя точно была.

— А чья вина, виноват-то кто? Это все Жюль! — пробурчал Пьер.

Жюль был местным жандармом. Мужчины брезгливо покривились. А я вспоминала Горгиру, ее горькую воду, текущую с ледников, и глядела на человека, которого она чуть не погубила.

Нет, он совсем не был красавцем, этот Реми, — костлявый, с торчащими суставами, как будто его скелет выпирал из слишком тесного тела. И кроме того, он был гордый, а это большой недостаток. Он словно бы не замечал вашего присутствия. А замечал ли он присутствие Теоды? Она сидела среди женщин возле печки и, как всегда, предоставляла моей матери и сестрам вставать и бегать, принося еду или убирая со стола. Сидела она молча, спрятав обе руки под передник и вроде бы ничего не видя вокруг.

Но в какой-то миг ее глаза встретились с глазами Реми, и этот застывший, неотрывный взгляд вновь убедил меня, что они — вместе. Но тут моя мать позвала Теоду в кухню, и все встало на свои места.

— Эй, Карроз, расскажи-ка нам, чем вы занимались в тот день? — спросил Мартен.

— Да ты лучше меня все знаешь, — ответил Реми. Но сразу же добавил, словно раскаялся в своем резком ответе: — Я-то сам предпочитаю сурков. В прошлом году убил их десятка полтора. У них вкусное мясо.

— Сурок нашел бугорок, сидит под ним и копит жирок! — продекламировал Марсьен своим свистящим фальцетом.

Все расхохотались. Перед нашими глазами проплыли бесчисленные бугорки, которые плуг рыхлил в течение дня.

— Бывает, подстерегаешь их где-нибудь за кучей камней, — продолжал Реми, — и они вас не чуют… Ну, чего только не творят!.. Такие затейники!

Он смеялся. И когда он смеялся, его нижняя челюсть выдвигалась, вертикальная впадинка, рассекавшая подбородок, становилась заметнее, и лицо принимало более значительное выражение, чем обычно. В такие минуты чувствовалось, что исходившая от него доброта могла внезапно обернуться жестокостью.

Голос у него был хрипловатый, но очень четкий, и фразы, которые он всегда выговаривал очень медленно, тоже звучали отчетливо. Этот голос… окружающие сперва его слышали и лишь потом разбирали слова, потому что он пронизывал тело прежде головы. И когда этот голос звал, мог ли кто-нибудь противиться ему?! Впрочем, звал ли он кого-то хоть раз в жизни? Сейчас я в этом сомневаюсь. Реми ничего не просил у других. Его не тянуло к людям, как тянет многих из нас. Он не желал себя утруждать. Эдакий знатный сеньор.

Вполне вероятно, что окружающие просто не интересовали его. Думаю, его замкнутость объяснялась полным безразличием ко всему, что не было им самим и Теодой.

Марсьен Равайе пустился рассказывать вместо него. Мне вдруг так захотелось спать, что я плохо расслышала начало его истории. До меня доходили одни только пустые оболочки слов, лишенных сердцевины, как вдруг прозвучало имя, которое придало смысл всему повествованию:

— …Ну вот, а Карроз упал прямо рядышком, а рот-то у него был разинут, и вода залилась внутрь.

— Бр-р-р! — воскликнул Мартен.

— Мне хотелось пить, — сказал Реми.

Эмильена калила на тлеющих углях орехи. Женщины подходили, вытаскивали их из очага, и каждая бросала две-три штуки в свой стакан с красным вином, добавив туда сахара. Раскаленная скорлупа нагревала вино и сообщала ему легкий привкус гари. Они считали этот напиток средством от всех болезней и очень его любили. Осушив стакан, они запускали в него пальцы, вытаскивали мокрые орехи и сосали их, а потом раздавливали между ладонями.

— А я знаю кое-что такое, чего никто из вас еще не знает! — вдруг громко объявил мой брат Пьер.

— Погоди, я хочу дослушать историю Марсьена, — умоляюще сказала Ромена.

— Да она уж всем обрыдла! — отрезала Сидони.

— А ты-то от кого новостей набрался? — подозрительно спросила Пьера мать.

— От Эрбера, я его видел в воскресенье. В столице они все только об этом и толкуют.

Его слова заинтересовали присутствующих.

— Там некоторые ездили в Париж, — начал он, — и брали с собой коз, обыкновенных коз, но только крупных, потому как эти козы жили на воле и отрастили здоровенные рога. И вот там они стали рассказывать, будто это дикие козлы с Сен-Бернара.

— А те поверили?

— Еще как поверили! Этих коз даже ученые осматривали. Один такой умник говорит: это, мол, альпийские горные козлы. А другой: нет, это серны. И никому из них невдомек, что перед ними простые козы.

— Быть того не может! — заметил мой отец.

— Ай да шутники! — заключила мать.

— Ох, Господи Боже мой! — Мартен так хохотал, что чуть не упал со стула.

— Ну, хвастать-то они все мастера, — возразила Сидони. — А вот признаться, как они опоздали на поезд или перепутали вокзалы да как у них из-под носа вещи сперли, тут их нет!

— Это уж верно.

— А ты-то что знаешь! Молчала бы уж лучше! — крикнул ей Мартен.

— Думает, будто она умней других, — добавил Пьер.

Они уже прилично выпили, наши мужчины, и усталость, смешанная с легким хмелем, все больше и больше отдаляла их от нас, женщин и детей, не способных терять голову из-за вина.

Реми казался утомленным, а может, просто его мысли витали где-то очень далеко, в том мире, куда нам не было доступа, и я глядела на него с тревогой. Впервые мне стало ясно, что странность Реми гнездится в его взгляде. Потом я всю жизнь искала взгляд, подобный этому. Но вероятно, другого такого на земле не существует.