Чтение онлайн

– Минуточку, профессор, - прерывают меня голоса с кафедры, - мы привыкли к игре вашей фантазии, она оживляет лекцию, но все-таки откуда у вас такие сведения?

Откуда? Не помню.

...Но сколько было бравады! Капитан Гопкинс ведет свой батальон развернутым строем. Приказ не стрелять, пока не сблизимся на тридцать шагов. Покажем этим задрипанным янки, как дерутся настоящие мужчины!

Капитан Чемберлен выстроил своих солдат в два ряда и прет навстречу. Парад. Не хватает лишь полкового оркестра, под который Гопкинс и Чемберлен маршировали в балтиморской военной школе. Самый тупой прусский офицеришка, чтящий устав, давно бы скомандовал остановиться, сгруппироваться и открыть прицельный огонь по движущимся мишеням. А капитан Чемберлен не может себе такого позволить, иначе сопливые плантаторы-аристократы подумают, что мы их боимся.

Стенка на стенку. Они сойдутся у ручейка, где ничего не подозревающие коровы и теленок мирно щиплют траву. Самолюбивые отчаянные мальчишки, цвет американской нации. Через несколько часов их подберут санитарные фуры... Уцелеют ли корова и теленок - неизвестно...

Неотвратимый ход судьбы нарушает вестник из госпиталя. Стреловидный синий "понтиак" на огромной скорости влетает в пока еще свободное пространство, с визгом притормаживает. Улучшенная и омоложенная копия Жозефины Богарне демонстрирует воинству полные колени и то, что выше, обтянутое "Вальпургиевой ночью".

– Профессор, пойдем пить кофе.

Раз так - стоп, ребята. Перекур. Хорош виргинский табачок. А собственно говоря, чего мы тут столпились? Задрать бы этой девчонке юбку...

– У тебя, профессор, одно на уме.

– У меня? Я не решаюсь до вас дотронуться, госпожа моя. Созерцать, как произведение искусства. Радуюсь, что бесплатно.

– Созерцай, созерцай. Сахар не подсовывай. Возьми мне плюшку. Ну и что там было дальше?

– Дальше? Война прекратилась. Два батальона южан и северян окружили нежданную гостью плотным кольцом. Она им давала...

– Давала двум батальонам? Бесстыдник!

– Она им давала заработок. Ведь началось паломничество со всех штатов. С посетителей брали по два доллара, большие деньги по тем временам. Но всем хотелось посмотреть...

– На корову и теленка?

– Повторяю, куда подевались корова и теленок - не знаю. Пегие такие, в черных яблоках. Может, их и съели. На войне как на войне. А все хотели посмотреть на это чудо. Иногда, по настроению, девочка чуть-чуть приоткрывала колени, еще на три сантиметра. Приезжал генерал Ли. Приехал даже генерал Грант.

– Им со скидкой?

– Нет, в Америке равенство, два доллара с носа, независимо от чинов.

Она прихлебывает кофе мелкими глотками. В глазах веселые искры. Я люблю, когда у нее такие глаза. Невероятно, немыслимо, не могу поверить, что я с ней сплю каждую ночь.

* * *

Когда это все случилось в Париже, я был в Бордо на университетской конференции. Мне кажется, если бы я не уехал в Бордо, я бы в тот вечер позвонил ему: "Не выходи на улицу, не пускай никого в квартиру, не подходи к двери". У меня должно было сработать шестое чувство, называемое предчувствием, сигнал беды. Послушался бы он меня? Последнее время мы виделись не часто и редко перезванивались... Разверзлась земля, и его унесло в черную бездну. Иногда во сне я вижу эту пропасть, от ужаса кружится голова, я подползаю к краю и кричу в клубящуюся тьму:

– Сережа! Не выходи на улицу, не пускай никого в квартиру, не подходи к двери!

* * *

Ей, правда, объяснили, что папа тяжело болен, и она не спрашивала, почему он вдруг исчез, почему не приходит, не говорит с ней по телефону, однако в ее взгляде, во взгляде пятилетнего ребенка, появилось взрослое выражение тревоги. По обыкновению, мы с ней гуляли, пели, читали, дурачились, но она следила за мной глазами затравленного зверька и, казалось, ждала: вот-вот я ей что-то скажу. Потом был день рождения Лели. Мама постаралась его отпраздновать торжественно и шумно. Пригласили всех знакомых детей. Накупили дорогие подарки. Словом, все, как при Сереже. И Анька носилась с подружками по комнате, бесилась, танцевала и на детском концерте спела песенку про жаворонка.

После десяти вечера за столом осталось лишь несколько гостей и шестилетняя Диана, за которой ее мама должна была приехать через час. Маленький Леля давно спал, а Анька ворочалась в своей постели, раскидывала подушки, пыталась чуть ли не встать на голову. Я понимал, что девочка перевозбудилась, и сидел рядом, рассказывал сказку. Глаза у Аньки слипались.

– Деда, позови Диану, я хочу с ней попрощаться.

Диана, несмотря на обилие сладкого, с аппетитом уплетала кружочки копченой колбасы. Тут же пошла за мной в Анькину комнату.

– Анна, спокойной ночи!

Анька капризным сонным голосом пробормотала:

– Диана, а где твой папа?

– Ты же видела, он уехал по делам.

– Дина, - Анька попыталась в очередной раз встать на голову, - а где твоя мама?

– У мамы спектакль в театре.

Анька села, повернулась лицом к Диане и совсем другим тоном быстро спросила:

– А ты не знаешь, случайно, где мой папа?

* * *

Было, наверно, так...

Они подъехали к полуночи, остались в машине и с противоположной стороны улицы наблюдали, как на освещенном крыльце респектабельного буржуазного дома появилась группа веселых мужчин и женщин. Женщины громко смеялись, кто-то кого-то обнимал, договаривали то, что недоговорили на вечеринке. Потом подвыпившая компания спустилась в маленький дворик и через калитку в железном заборе, увенчанном острыми пиками, высыпала на тротуар. Прощание, ритуальные поцелуйчики. "Безлошадные" пары сели в "БМВ" Жан-Поля и "ситроен-ХМ" Филиппа. Укатили. Обратил ли кто-нибудь внимание на... Не могли. На этом необычно широком для Парижа авеню стоянка в шесть рядов. И улица, хоть и в центре, полутемная - ни кафе, ни ресторанов. Так поздно ни одна собака по ней не шастает, а если и вылезла с хозяином по своим собачьим надобностям, то им, хозяину и собаке, абсолютно нет дела до двух (трех?) хорошо одетых месье, изучающих в машине план города или занятых оживленной беседой.

В 0.25 машину покинул мужчина в плаще и шляпе, со скрипичным футляром в руке. Насвистывая, пересек авеню, подошел к забору, уверенно набрал код, распахнул калитку, поднялся на крыльцо, ключом открыл парадное. Свет в подъезде музыкант зажигать не стал, лифтом не воспользовался, потопал вверх по лестнице. Физкультурник.

Через три минуты спутник музыканта проделал тот же маршрут, поднялся на крыльцо и нажал кнопку интерфона.

Сережа решил, что это вернулся кто-то из гостей (забыли что-нибудь или недопили?), и отправился к экрану монитора посмотреть, кто именно. Телекамера над подъездом показала ему незнакомое лицо (или знакомое? Это бы важно знать, да никто теперь не узнает). Телемонитор в салоне сломался еще утром, второй был оборудован у двери в квартиру. Солидная дубовая дверь, а в середине - овал из небьющегося матового стекла (в половину человеческого роста), укрепленный стальными узорчатыми разводами. Мода была такая в Париже в начале двадцатых годов... И вот в светлом овале возник силуэт Сережи. Тем временем музыкант-физкультурник уже стоял на площадке шестого этажа перед дверью, уже расчехлил скрипичный футляр и вытащил оттуда автомат с глушителем.

Очередь. Промахнуться невозможно. Бронебойные пули прошили матовое стекло, как тонкую материю.

Никто ничего не слышал. Соседи по лестничной площадке отдыхали в Ницце.

Музыкант-физкультурник отбросил ногой ненужный скрипичный футляр, на пятом этаже аккуратно положил автомат у лифта и неторопливо продолжил спускаться. Респектабельный буржуазный дом спал.

Когда полицейские сирены разорвали ночную тишину, машина с субъектами (двумя? тремя?) уносилась из города. Вряд ли к аэропорту. Требовалось всего два часа, чтоб домчаться до Бельгии. Думаю, они (он?) свернули с автострады и пересекли границу по какому-нибудь пустому деревенскому шоссе.