Чтение онлайн

Крицманн подождал, пока Иверно усядется в своё кресло, затем взглянул на требовательно мерцающую россыпь огоньков у себя на дисплее.

— Слово предоставляется достопочтенному делегату Тилермана, — сказал он, жестом приглашая женщину взять микрофон.

— Спасибо, господин председатель, — сказала Йоланда Харпер, лидер делегации системы Тилермана, вставая, но не отходя от кресла, — но я скажу коротко, и, думаю, мне не понадобится микрофон, чтобы меня поняли. Худощавая, обветренная, тёмно-рыжая женщина повернулась лицом к другим делегатам, и с отвращением потрясла загрубелой фермерской рукой. — Это была самая большая куча дерьма, которую я слышала или видела с тех пор, как этой весной ко мне прибыл последний шаттл с удобрениями, — заявила она грубым и четким голосом. — Делегация Тилермана единогласно поддерживает резолюцию и…

Двери палаты резко распахнулись, и Крицманн оглянулся в непроизвольной вспышке гнева. Закрытые заседания Собрания не должны нарушаться и тем более не в такой грубой бесцеремонной манере! Он открыл было рот, собираясь возмутиться, затем остановился. Максвелл Деверо, начальник охраны, не пытался остановить вторжение; он сам трусил от отрытой двери по боковому проходу перед осунувшимся, одетым в форму гонцом, и выражение его лица внезапно заставило кровь Крицманна заледенеть.

— Извините, Генри… я имел в виду господин председатель, — хрипло сказал Деверо. — Знаю, мы не должны, но… — он глубоко вздохнул и встряхнулся, словно человек, которого ударили под дых. — Это майор Тобоч. Он только что прибыл с сообщением со Сплита. Я… думаю вам лучше его посмотреть.

Трудно сказать, чьё лицо в отдельном конференц-зале было более потрясенным.

Генри Крицманн сидел во главе стола, Самиха Лабабиби на противоположном конце. Иоахим Алквезар сидел слева от Крицманна, напротив Александры Тонкович, и тишина леденящим свинцовым грузом давила на всех них. Наконец, Крицманн прочистил горло.

— Что ж, — отрывисто сказал он, — полагаю, мы все должны были это предвидеть.

Тонкович передернулась, словно он дал ей пощечину. Затем она напряглась в своем кресле, расправив плечи, и уставившись на него.

— Что вы хотите этим сказать? — резко потребовала она.

Крицманн уставился на неё в неподдельном изумлении. На какой-то миг он не мог понять, что вывело её из себя. Потом понял, и его собственная ярость вспыхнула при мысли, что она могла быть такой мелочной, чтобы подумать, что в такой момент!..

"Нет, Генри" — сказал он успокаивающе себе. — Сейчас не время. И что бы ещё не происходило в её голове, сейчас она страдает. Конечно, она ищет кого-нибудь на кого излить всю эту ярость и боль. Но Боже, как хотелось бы, чтобы Бернардус был здесь".

— Чтобы вы не думали, Александра, — произнес он, силой воли убирая резкость из голоса, и заставляя его звучать рассудительно, — это вовсе не было попыткой с моей стороны сказать: "Я тебя предупреждал".

— Нет? — она разъярено уставилась на него, но потом потерла глаза тыльной стороной ладони, и её плечи снова опустились. — Да, наверное нет. Просто… -голос её прервался и она медленно покачал головой.

— Генри не говорил, что предупреждал вас, Александра, — вмешался Альквезар. — И я тоже. Но, по всей видимости, подобное ощущение не могло не возникнуть.

Её глаза сверкнули, когда она посмотрела на него, и он в свою очередь тоже покачал головой.

— Послушайте, Александра. Все мы, включая вас, уже месяцы говорили о том, что какой-то уровень негативной реакции неизбежен. И все мы признавали, что найдутся экстремисты, — такие как Вестман, — которые наверняка постараются повернуть ситуацию в свою пользу. Но не думаю что кто-либо, включая меня или Генри, ожидал чего-то подобного. Однако мы должны были учесть такую возможность, и прозвучит множество обвинений — и самообвинений — пока мы не разберемся с действительностью. Часть этого будет болезненной, и ещё большая окажется ужасной. Но здесь, в этой комнате, мы четверо — особенно мы! — должны быть способны говорить друг с другом настолько откровенно, насколько только можем.

Она буравила его взглядом ещё несколько секунд, затем с явной неохотой кивнула.

— Ладно. Я всё понимаю.

— Спасибо, — мягко поблагодарил он и перевёл дыхание. — Но с учетом вышесказанного, Александра, это именно тот инцидент, которого я опасался больше всего. О, я никак не ожидал чего-то настолько кровавого, настолько… ужасного, в таком масштабе и так быстро. Но я предсказывал вспышку насилия, и должен повторить мою позицию. Чем дольше мы протянем с этим Собранием, тем будет хуже. И чем будет хуже, тем вероятнее, что Звёздное Королевство пересмотрит свою готовность вообще принять первоначальный референдум.

— Чушь! — резко возразила Тонкович. Тем не менее, было видно, что она сдерживает свой вздымающийся гнев и пытается сохранить хотя бы немного беспристрастности. — Конечно, это был ужасный, жуткий акт! Я всегда знала, что Агнесс Нордбрант была идиоткой, но не думала, что она ещё и сумасшедшая. Эта женщина наверное лишилась рассудка — она и вся её партия! Хотя ей и не удастся прикинуться невменяемой, когда мы её арестуем. Но возлагать вину за её действия на тот факт, что Собрание ещё не приняло проекта Конституции, просто нелепо!

— Я не возлагаю вину за её действия на задержки. Я сказал что…

— Погодите, Иоахим, — мягко вмешалась Лабабиби, и он остановился, взглянув на неё.

— Конечно, вы не говорили, что отказ Александры от сдачи её позиций каким-то образом создал Нордбрандт или этот её кошмарный "Альянс Свободы Корнати". Но вы подразумевали, что затянувшиеся дебаты здесь, в Тимбле, помогли создать возможность для неё совершить это зверство. И что любой отказ примкнуть к политической платформе вашей партии только ухудшит положение вещей. Не говоря уже о вашем выводе, что если обстановка продолжит ухудшатся, Мантикора, в конечном итоге, вероятно, решит отказать в нашей просьбе об аннексии.

Альквезар стиснул зубы и сердито уставился на неё. Его карие глаза потемнели. Но затем резко махнул рукой в знак неохотного согласия — или, по крайней мере, уступки.

— Хорошо, — признал он. — Полагаю, что это и содержалось в моих словах. Но я продолжаю считать, что, согласна со мной Александра или нет, это серьёзные вопросы, которые необходимо обсудить.

— Думаю, Иоахим прав, — сказал Крицманн самым мирным голосом, каким только мог. Несмотря на его усилия избежать дальнейшей провокации в любом виде, Тонкович яростно уставилась на него. И, как он заметил, Лабабиби тоже не выглядела особенно довольной.