Чтение онлайн

«Странно, — подумал он. — Ну, ладно, Пигулевский — антиквар, букинист, человек не от мира сего — изначально, по определению. С ним все ясно, он таким родился и таким умрет. Но Забродов!.. Ведь что такое офицер спецназа? Гора мышц, два километра шрамов, краповый берет набекрень, каменная морда с волчьими глазами и голос, от которого стекла в окнах дрожат… Нет, шрамов у Иллариона хватает, и с мышцами у него тоже полный порядок, хотя по виду этого не скажешь. А бойцов таких еще поискать, да и найдешь ли еще — вот вопрос… Но! Краповых беретов он сроду не носил и не признавал — ему это, видите ли, смешно. Он, видите ли, полагает, что кичиться своим умением убивать людей неэтично. Никто и никогда не слышал, чтобы капитан спецназа ГРУ Забродов повысил голос, хотя, надо признать, не было случая, чтобы тот, к кому он обращался, его не услышал. Не говоря уже о том, чтобы не выполнить отданный этим негромким, неуместно интеллигентным голосом приказ. И книги! Ведь он же их не просто коллекционирует, как другие значки или монеты. Ничего подобного! Он же все их прочел, и не по одному разу! Он же специалист в этом деле, это даже его Пигулевский признает. Вот и спрашивается: как он ухитряется совмещать несовместимое? Ведь если бы тот же Пигулевский вдруг ни с того ни с сего начал ломать ребром ладони кирпичи и снайперски стрелять в полной темноте на голос, у всех бы крыша поехала от удивления. А к Забродову привыкли, хотя профессиональный солдат с его замашками — явление ничуть не менее, а может быть, и более уникальное, чем годный к строевой службе букинист.

— Эй, полковник! — донесся из кухни голос Забродова в сопровождении музыкального позвякиванья коньячных рюмок. — Ты там, часом, не заснул?

Мещеряков напоследок огляделся еще раз. Ему показалось, что вычурных антикварных безделушек в квартире Забродова как будто прибавилось. Впрочем, виной тому вполне мог оказаться царивший в комнате кавардак. Пожав плечами, полковник двинулся на кухню, по дороге едва не свалив громоздившуюся на краю стола шаткую пирамиду из книг.

Забродов уже поджидал его за наскоро накрытым столом, потирая ладони от нетерпения. Побриться по случаю прибытия своего бывшего начальника он, разумеется, даже не подумал. Запутавшись взглядом в его наполовину седой щетине, Мещеряков невольно поморщился: ну что это такое, в самом деле? Не офицер, а какой-то бродяга, разбойник с большой дороги…

— Не кривись, не кривись, господин полковник, — заметив его гримасу, сказал Забродов. — Ты знаешь, как звали одного из сыновей Ноя? Того самого, который отвернулся от своего отца, когда тот лежал на земле нагой и пьяный?

— Понятия не имел, что у Ноя были сыновья, — присаживаясь к столу, сказал полковник. — И как же его звали, этого брезгливого древлянина?

— Его звали Хамом, — самым невинным тоном сообщил Забродов. — Ты что, правда этого не знал? Хамом, Хамом, не сомневайся. Интересно, верно?

— Да пошел ты, — отмахнулся полковник. — Давай, наливай, а то и без тебя тошно.

— Его звали Хамом, — повторил Забродов и, рассмеявшись своим беззвучным смехом, наполнил рюмки.

После третьей Мещерякову немного полегчало. Оттаяв, он поведал Забродову о своих неприятностях — разумеется, в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности, которых Иллариону, как человеку штатскому, знать теперь не полагалось. Впрочем, бывший инструктор учебного центра без труда сложил два и два и додумал то, о чем умолчал полковник.

— Что ж, — сказал он, — потомки Ноя расплодились по этой грешной земле, и среди них, увы, было немало сыновей Хама. Чем ты, собственно, недоволен, Андрей? Всю жизнь мы только и делаем, что жалуемся друг другу на дураков, а их почему-то никак не становится меньше.

— Живучие, сволочи, — кровожадно заметил Мещеряков, сосредоточенно выковыривая из своей пустой рюмки ненароком упавшую туда хлебную крошку. Прямо как тараканы.

— У меня была бабка, — сказал Забродов.

— Ну да?! — оживился полковник. — Никогда бы не подумал!

— Не перебивай, а то твои звезды тебя не спасут. Просто вспомнилось вдруг… Мы ей говорим: ба, у тебя в щах тараканы! А она их ложкой оттуда выбирает и говорит: „Сами вы три дня не умывались. Никакие это не тараканы, а угольки“.

Мещеряков глубокомысленно потер пальцами подбородок.

— Ну и что? — спросил он, не дождавшись продолжения.

— Да ничего! Я же говорю, вспомнилось. Мещеряков брезгливо вытер палец с прилипшей к нему размокшей хлебной крошкой о бумажную салфетку, между делом подумав о том, что Илларион, видимо, все-таки начинает стареть. Вот уже и о бабке своей заговорил, хотя раньше узнать что-либо о прошлом капитана Забродова можно было только из его личного дела. Надо же, у Забродова — бабка! И бриться перестал, черт седой…

— Гадость какая, — сказал он.

— Это ты о чем?

— Да о тараканах же. Ну, и вообще… О жизни, короче говоря. Ты Сорокина давно видел?

Илларион, который в это время закуривал сигарету, искоса посмотрел на приятеля поверх привычно сложенных лодочкой ладоней.

— Давно, — сказал он, запрокидывая голову и выдувая в потолок толстую струю дыма. — А что? Опять вы вдвоем что-то затеваете?

— Ни боже мой, — поспешно ответил Мещеряков. — Просто, как ты говоришь, вспомнилось. По ассоциации с тараканами в щах.

— По-моему, Сорокин не похож на таракана, — задумчиво сказал Илларион. — Хотя его коллеги в массе способны навести на подобную мысль. Особенно те, которые из ГИБДД.

— Эти, скорее уж, клопы, — хмыкнул Мещеряков. — Кровососы придорожные. Но я тебе про другое толкую… Налей-ка, а то всухомятку как-то… не так, в общем.

Илларион налил. Полковник взял рюмку, зачем-то понюхал и снова поставил на стол, не притронувшись к коньяку.

— У Сорокина на работе скандал, — сказал он.

— Прямо как у тебя, — вставил Забродов.

— Не совсем. Знаешь, не хотел бы я сейчас оказаться в его шкуре. Представляешь, в городе завелся людоед.

— В нашем городе? — уточнил Илларион, не проявляя при этом никаких эмоций, словно каннибализм в средней полосе России был явлением привычным и даже обыденным.

Мещеряков назвал район.

— А, — сказал Илларион, — припоминаю. Там, по слухам, раньше какие-то сектанты кучковались. Чуть ли не сатанисты, кажется. В общем, место с историей. Хотя история в данном случае, скорее всего, ни при чем. Я всегда говорил, что в этих бетонных муравейниках кто угодно может сойти с нарезки.

— Но людоедство! — гадливо морщась, воскликнул Мещеряков. — Вот ты, например, смог бы съесть человека?

— Запросто, — не задумываясь, ответил Забродов. — Естественно, если мне придется выбирать между каннибализмом и поеданием, скажем, дождевых червей, то я предпочту последних. Но в безвыходной ситуации… В общем, смог бы. Разумеется, такого близкого друга, как ты, я бы есть не стал. Нашел бы кого-нибудь менее симпатичного и более упитанного.

— М-да, — сказал Мещеряков.

В словах Иллариона не было ни тени шутки, ни намека на пьяную браваду. В безвыходной ситуации он действительно был способен поддерживать в себе жизнь любыми средствами и употреблять в пищу невообразимую дрянь — от лебеды до кузнечиков и дождевых червей включительно. И оказавшись, скажем, заваленным в каком-нибудь подвале вместе со свежим трупом, он без колебаний съел бы своего невольного соседа, не дожидаясь, пока мясо испортится. „Впрочем, — тут же подумал полковник, — я опять не прав. Будучи заваленным, Илларион бы все-таки подождал с трапезой: а вдруг откопают и застукают во время приема пищи? Некрасиво может получиться…“