Тень императора
Шрифт:
— Вай-ваг, Шайал, почему бы тебе не жениться ещё раз? Ты ж молодец хоть куда! Возьми в жены девчонку! Если девушка замужем за стариком, он становится моложе, а она опытней! — прервали пение арранта крики гушкаваров.
— Э, нет, вторая жена — как подогретая еда, — прошамкал трактирщик. — Что ж вы петь-то Эвриху мешаете, коль сами потешить вас просили?
— Пой, пой! Молчим! А ну-ка рты на запор!.. — разом закричали несколько человек.
И я завел жену, и лавку, и детей,И начал зазывать гостей —Родных, друзей.В саду гнездо свил соловей.Как будто стало веселей…Да, полной чашею мой дом казался мне —Здесь ждут, здесь свет горит в окне…И все ж я видел в повторяющемся снеСебя летящим на коне,На палубе, средь волн, среди морских бродяг,В пылу отчаянных атак,Слагающим из глыб спасительный маяк,Врагу ломающим костяк…Летят недели, годы, счастья ж нет как нет.Не омрачает жизнь навет,Минуют беды, но и на излете летТерзает предзакатный свет,В котором, как во сне, волшебною чредойСуда проходят предо мной,Громады парусов вздымая над водой…Кляну унылый я покой,Так несвершенного, невиденного жаль!Раскаянья пронзает стальМне сердце, и гнетет бесплодная печальО кораблях, ушедших вдаль…— Ого! Так вот о чем Шайал печалится! А вы говорите: жена! Он, по примеру Кешо, о флотилии размечтался! — пробасил Яргай. — Скажи, Шайал, правильно Эврих угадал?
— Правильно, правильно! Я тоже суденышко-другое иметь бы не отказался! Да и дальние страны повидать было бы неплохо! — ответил вместо трактирщика Тохмол — клювоносый, очень высокий и подвижный гушкавар из ближайшего окружения Аль-Чориль.
— Да полно вам, какие такие суденышки? — Трактирщик, явно польщенный посвященной ему песней, принялся яростно протирать застиранным фартуком красные, слезящиеся глаза. — Пусть-ка Эврих лучше про Аль-Чориль споет. Про остальных-то остолопов я и сам могу сказать: помрете, ребята, от рисовой водки, ежели за ум не возьметесь!
— Про Аль-Чориль! Давай, аррант, пой! А коли не по нраву ей придется, мы тебя, так уж и быть, от её гнева обороним! — загалдели гушкавары.
Эврих взглянул на Ильяс, ожидая, как отнесется она к этому предложению.
— Ну что ж, спой. Посмотрим, как тебе удастся угадать, что у меня на душе, — помедлив, согласилась она. — Но только помни, после этого тебе придется спеть о себе самом.
— Спой обо мне, — неожиданно предложила Нганья, и гушкавары как-то разом притихли.
«Вот стерва! — подумала Афарга. — И эта туда же! Тебя же, дохлячка, три года откармливать надобно, прежде чем о тебе хоть слово кому сказать захочется!»
Эврих между тем задумчиво пощипал струны старенькой дибулы и промолвил:
— Спою я о тебе с охотой. Но, чур, без обид, ежели я верно угадал.
— Пой что хочешь, все равно мимо попадешь. — Тарагата гордо вскинула коротко стриженную голову. — Ежели складно получится, с меня бочонок вина. А ежели нет, так уж придется, дружок, тебе раскошелиться.
— Добро. Кто же судьей будет? — поспешил уточнить дотошный Пахитак.
— Ты и будешь. Вместе с Яргаем, — переглянувшись с Аль-Чориль, промолвила её лучшая подруга и помощница.
— Полны ли чаши? — вопросил Эврих, и рубец на его левой щеке стал почему-то вдруг особенно заметен. — За тебя, Тарагата. И не таи на меня зла, коли что не так.
Он ударил по струнам и не пропел, а проговорил хриплым, не своим голосом:
Меня ночь обняла,Ничего я не вижу вокруг:Ни подставленных ног,Ни протянутых рук.Ветер звуки смешал,Мне не крикнуть,А вам не помочь.Как предательствоДлинная-длинная Ночь.На некоторое время в зале воцарилась тишина, а потом Яргай недовольно провозгласил:
— С тебя, братец, бочонок! Мало того что не складно, так ещё и не весело!
— Да уж! — поддержал его Пахитак. — Этак ты нас в превеликое уныние вгонишь, а Тарагата вызовет тебя драться на кинжалах. И никому-то от твоей смерти ни радости, ни корысти не будет.
— Оставьте его в покое! — неожиданно грубо, с надрывом крикнула из своего угла Тарагата. — Бочонок с меня! Шайал, распорядись. Но про Аль-Чориль ты, аррант, лучше не пой. Ни к чему нам это.
— Тогда пусть про себя споет! Про то, как в вонючих болячках ковыряется! Очень красиво получится! — предложил кто-то из дальнего, погруженного в полутьму угла.
— Почему нет? Про себя тоже могу, — легко согласился Эврих. — Вот только про болячки не обещаю. Пищеварению не способствует. Представьте: выстроится у нужника очередь страждущих — чего в этом хорошего? А кто-нибудь прямо тут осквернится — тогда и вовсе беда.
— Ладно тебе оправдываться, пой! — рассмеялся кто-то позади Тартунга, и тот подумал, что на месте Эвриха ни за что бы не стал петь.
Аррант же ухмыльнулся, тронул струны и запел. Вот только не о себе, а о чем-то совсем ином…
Словно в клетке сидишь, если вехи намечены,Шея в рабском ярме, коли даты предсказаны.Даже сроки, когда будут раны залечены,Давят, будто бы руки веревками связаны.Напророчь мне три года в хоромах блаженствовать —Убегу я — хоть дурнем, хоть волком ославленный.Обяжи с лучшей девою жить-благоденствовать,Под венец я пожалую лишь обезглавленный.Если вижу грядущее я беспечальное:Цели, средства, желания — все в нем увязано,Для меня это хуже, чем песнь погребальная,Знак того, что дорога туда мне заказана…Он пел негромко, но в наступившей тишине каждое слово звучало отчетливо, и Тартунг подумал, что песня эта вполне могла быть посвящена Аль-Чо-риль. Хитроумный аррант и тут остался верен себе. Вооружившись дибулой, он как будто продолжал незаконченный спор, и, судя по тому, как нахмурилась предводительница гушкаваров, она это тоже поняла. И ответить ей было нечем — разве что решится она взять в руки дибулу и запеть.
…Не корите меня за дела бесполезные,Пожалейте себя, коль судьбой одурачены.Крепко держат привычного когти железные,Где все меры — отмерены, даты — назначены…Эврих умолк, окинул взглядом собравшихся и вновь запел, но на этот раз по-аррантски, так что даже Тартунг, несмотря на полученные уроки, понимал, о чем он поет, с пятого на десятое. Зато предводительницам гушкаваров перевода не требовалось — форани хорошо говорили как по-аррантски, так и по-саккаремски. Вот только Аль-Чориль, слушая Эвриха, улыбалась, хотя и несколько натянутой, вымученной улыбкой, а окаменевшее лицо Тарагаты выражало явное неодобрение.
Я хочу тебя видеть снова,Твои руки и губы ловить.Никакое не может словоЭту жажду мою вместить.Сквозь свершенья, невзгоды, победы,Ты одна — обитаемый край.Торопись, позабудь обиды,Приходи ко мне, выручай.Захоти лишь, и ты успеешь!Как спасенье твое лицо…Помоги, как одна умеешь,В гибких рук заключи кольцо…