Темные тропы
Шрифт:
– Интересно, – заметил Картограф. – Получается этакая чаша. Амфитеатр. Колизей. Внизу – арена, а мы – патриции, и легко представить…
Данила не слушал его. Просто смотрел вниз, на красноватую траву, на отражающую багровое небо реку, на ржавчину полей, и хотелось ему развернуться, сломя голову кинуться обратно: пустите меня в родной Сектор, я быстро смоюсь за Барьер и к необычному больше не притронусь!
Но папаша где-то здесь. И его необходимо найти. Взять за горло, вытрясти правду о Секторе, а потом притащить в Останкино и потребовать: давай, скажи народу, кто им управляет. Скажи про биотин, про изменения в организмах тех, кто его принимает!
– Хотел бы я знать: здесь одна такая чаша или там, за горизонтом, есть другие? Знаешь, кто я по специальности? Ихтиолог. Между прочим, кандидат наук, и до двадцати пяти лет занимался своим делом. Бывал в разных местах, участвовал в экспедициях…
– И в Сектор тебя понесло исследовать местных рыб? – Данила вспомнил Прянина.
Но Картограф был не таков.
– Понимаешь, меня не ценили, меня никто никогда не ценил. Выгнали из группы – я уже рассказывал, солист вообразил себя самым главным. Потом гражданская жена, видишь ли, посчитала, что я ее не обеспечиваю. Я вернулся к родителям, но мама – родная мать! – не захотела со мной жить. Она говорила, что она, мол, пенсионерка, что я обязан доставать деньги. А ты знаешь, сколько платят ученым, и я…
– Можешь не продолжать, ихтиолог. Кстати, хотел бы я знать, где все-таки Маугли с Доцентом?
– Может, спросим у людей? – Картограф показал на поселение.
Данила представил общение с аборигенами. Кстати, а почему – шатры? Если уж их цивилизация проникла к нам. Проникла ли? Или Сектор – стихийно образовавшийся тоннель между мирами и тут вообще нечего ловить? Папаша в другом мире оказался?
Данила не был силен в фантастике, и память Момента молчала – Генка почти не читал развлекательную литературу, а если хотел «разгрузить мозги», отдавал предпочтение классикам: Стругацким, Лему, Азимову. Ладно, предположим, дырка в пространстве, флуктуация. В любом случае, аборигены живут в шатрах и возделывают землю.
И вот к этим местным индейцам спускаются с горы двое белых. И начинают жестами спрашивать: не видели ли вы мальчика с пятнистой кожей и мужчину в очках?
Вариант, что аборигены задержали Прянина и Маугли и уже собираются ими отобедать, казался очень даже вероятным.
– А с чего ты взял, что аборигены – люди? – спросил Данила у Картографа.
– Так вон бегут…
Может, и не люди, но двуногие, прямоходящие, антропоморфные. Группа аборигенов, с такого расстояния особо не различимых, улепетывала от других, вооруженных копьями и луками. Там, внизу, шло сражение, и силы были не равны. Убегавших – четверо, а гналось за ними человек десять – пятнадцать. Беглецы держали путь к краю чаши.
Пока Данила решал, следует ли вмешиваться в конфликт или постоять в сторонке и разобраться, аборигены оказались почти под ним.
Один из беглецов на ходу подобрал камень и, заорав, швырнул в преследователей.
В этот миг что-то будто щелкнуло у Данилы в голове, и он узнал в двоих убегавших Прянина и Маугли. Седого мужчину с длинными волосами и молодую брюнетку в одежде из шкур Астрахан видел впервые, но это уже не имело значения.
Друг моего друга – мой друг, а враг моего друга – мой враг.
Прянин (Данила похолодел) развернулся к врагам, остановился, прицелился и выстрелил из пистолета. Конечно же не попал. Против ожидания, «индейцы» (разукрашенные лица, характерная одежда, татуированные руки) не упали, не разбежались, да вообще никак не отреагировали.
Ну, держитесь!
Данила стрелял много лучше Прянина. Когда упал первый враг, все замерли и посмотрели на обрыв. Астрахану совершенно не улыбалось получить в бок какую-нибудь отравленную стрелу, поэтому он залег и дальше стрелял уже из-за укрытия – булыжника на краю обрыва.
Когда Данила израсходовал пятый патрон, преследователи смекнули, что дело плохо, и начали неорганизованно отступать, а попросту – драпать. Они кинулись врассыпную и устремились к перелеску. Данила поднялся из-за камня и крикнул Прянину:
– Ты во что влип, Доцент?
Спуска как такового не было, и Даниле с Картографом пришлось карабкаться вниз по камням, выслушивая советы Прянина, куда ставить ногу. Наконец они оказались рядом со своими. И Маугли и Доцент выглядели невредимыми, у седовласого аборигена была перетянута рука, и из-под повязки выступала кровь. Рана на плече мальчишки затянулась бурой коркой и больше не кровоточила. Брюнетка, оказавшаяся совсем молодой и крайне привлекательной (медная кожа, прямые волосы, скуластое лицо, темные удлиненные к вискам глаза), поддерживала седовласого. Дочь? Жена? Сестра?
– Что происходит, куда вы делись? – потребовал объяснений Данила.
Картограф пожирал аборигенку глазами… как вдруг они словно подернулись пленкой, и бородач завис – потерял контроль над телом. Как если бы кто-то извне перехватил управление и ввел его в ступор или глубокий транс. Это длилось несколько секунд, а потом он снова стал собой, зашевелился, недоуменно оглядевшись, провел ладонью по лбу.
Прянин ответил:
– Мы пришли в себя, не обнаружили вас, спустились, встретили этих достойных людей, к сожалению, за ними уже гнались, и нам пришлось отбиваться. Вождя ранили…
– Не сильно, – сказал вождь.
Нет, не так. Вождь сказал не по-русски – совершенно другие звуки, не та последовательность слов – но Данила уразумел его.
Он слышал одно, а видел – другое. Чувствовал значение. Мотнул головой: показалось. Так иногда «угадываешь» значение слов, часто ошибочно. Например, по-японски «сука» – «понятно», а «яма» – так и вовсе «гора».
– Вы – смелый человек, – на том же языке ответил Прянин. – И очень храбрый. Но все-таки вы нуждаетесь в лекарской помощи.
У Данилы закружилась голова: тарабарщина вызывала в мозгу совершенно отчетливые картинки: вождь, от него исходит сила и смелость. Лекарь, вождь на операционном столе.
– Прянин, – осторожно позвал Данила, – почему я его понимаю, и почему ты можешь с ним разговаривать?
– Не знаю. Но попробуй, и ты сможешь общаться с нашими друзьями. Сначала трудно, ассоциации исключительно зрительные, но потом привыкаешь и перестаешь замечать. Честно говоря, мы отступали к обрыву в надежде вернуться на Могилевский, раз уж нас с тобой и Картографом, как мы думали, развело по разным местам… Но теперь, я так понимаю, мы можем завершить свою миссию. Ты же хотел отыскать отца.