Чтение онлайн

Тут надо подробнее.

Наше отечество за последние сто лет претерпело массу головокружительных перемен. Поэтому многие не слишком умные люди вообще перестали что-либо понимать. Прежде всего – про себя самих. Кто они? В самом простом, социально-профессиональном смысле.

И то поглядеть: веками выстраиваемая сословная монархия, с ее иерархией дворян потомственных, дворян личных, духовенства, купечества, крестьянства и т. д. вплоть до «финляндских уроженцев» (была и такая категория подданных!), рухнула в одночасье. Но отмена сословий – идея прогрессивная и необходимая – имела свои отрицательные последствия. Истребили аристократию, а также богатых людей, а заодно ученых людей, и на освободившемся месте установили культ «простого человека», который гимназиев не кончал и шляп не носил, который требовал, чтоб ему все объяснили на пальцах и в двух словах.

Но как ни объясняй, всё равно получилось непонятно: новых хозяев жизни вычистили в 1937 году. Потом, в 1956-м, выгнали героев 1937-го. А в 1991-м – опять двадцать пять. И всякий раз ломалась общественная лестница. Четыре раза за сто лет – многовато для народа, и особенно вредно для «простого человека». Поэтому демократическую идею равенства «простой человек» понял совершенно неправильно. Он решил, что теперь он – не вообще, в отвлеченном классовом смысле, а просто данный конкретный он или она – лично-персонально! – он самый главный, а все остальные должны быть у него в холуях.

Разумеется, кроме тех, которые докажут ему – грубой силой или тонким имиджем (своим фейсом и дрессом то есть), – что холуй-то как раз он, а они – настоящие баре.

Мир, состоящий из бар и холуев, – это очень злой и неудобный мир. Искусственный, воображаемый. Фантазия хамоватой продавщицы из дорогого магазина.

Сословность, возведенная в политический принцип, а тем более непроницаемость сословных границ – это ужасно. Какое-то новое средневековье.

Но сословность как гомеопатическая примесь к демократической пестроте современного мира – это необходимый отвердитель для окружающей текучести. Мне кажется, любой человек, даже самый крутой либерал и бунтарь, должен знать свое место. В хорошем смысле слова. Здесь и сейчас. В рамках профессии и служебных обязанностей.

Иначе любое социальное взаимодействие превращается в поединок гордецов. В дуэль обидчивых аристократов.

Уважение к другим начинается с уважения к себе. А также к собственному, извините, сословию.

В Англии, например, есть еще и спич-код – распознавание социальных классов по манере речи. Например, если вы что-то неразборчиво или тихо сказали, вас непременно переспросят. Но человек из нижней части среднего класса скажет «pardon?». Человек из верхушки среднего класса скажет «sorry?». А аристократ спросит «what?». Кстати, представители рабочего класса тоже говорят «what?».

Это важная подробность. Люди среднего класса просят извинения, что не расслышали. А герцог и работяга спрашивают: «чего-чего?» Потому что они уверены в собственном социальном статусе.

Но вот что особенно интересно. Казалось бы, не говори «pardon», говори «sorry», и сразу поднимешься на ступеньку выше. Трудно, что ли, выучить? Нетрудно, конечно. Однако не хотят переучиваться. Держатся за свой класс. Любят его. Гордятся им.

Такие дела, дорогая Мария.

Не стесняйтесь портить продавщицам настроение своими замечаниями. Если замечания относятся непосредственно к их работе, естественно. Гоняйте их, как сидоровых коз. Мерийте по пятнадцать туфель, по двадцать плащей. Тогда они, глядишь, научатся уважать свою работу. А там и сами себя. И улыбнутся вам вполне искренне.

Или уволятся и пойдут вести ток-шоу. Забыл, как называется. Ну это, где он на стуле сидел.

Изобрази Россию мне!…….

Изобрази Россию мне!

Изобрази ей возраст зрелой

И вид в довольствии веселой,

Отрады ясность по челу

И вознесенную главу.

Это Михайло Васильевич Ломоносов, «Разговор с Анакреоном» (1756).

Почему мы так озабочены убылью населения?

Один из моих корреспондентов ответил: потому что мы должны сохранить уникальную российскую цивилизацию, к которой мы все прикипели душой, без которой не можем существовать.

Звучит красиво и убедительно.

Но давайте оглянемся и поищем ее – эту уникальную российскую цивилизацию. Не будем твердить банальности – дескать, всякая цивилизация уникальна по определению, по факту своего существования.

Уникальная швейцарская, уникальная парагвайская и так далее. Это скучно и обидно. Пусть это политически некорректно, но мне не хочется ставить российскую цивилизацию в общий ряд, в котором большинство цивилизаций ничем особенным не отличились. Так, ставили хижины (возводили небоскребы), сочиняли сказки (снимали рекламные ролики), и всё. Цивилизация Пушкина, Толстого, Достоевского, Чайковского (и т. д.) заслуживает особого места во всемирном списке цивилизаций.

Всё так. Но только какое мы, теперешние, имеем отношение к Пушкину? А также к сокровищам древнерусской культуры, к безумному и мудрому восемнадцатому столетию, к золотому и серебряному векам русской литературы, к раннему советскому конструктивизму и сталинскому соцреализму? И даже к закатному советизму, к эпохе Трифонова, Попкова, Свиридова и Товстоногова?

Если честно, то никакого.

Фрески Рублева писал Рублев.

Таблицу Менделеева придумал Менделеев.

Романы Достоевского сочинял Достоевский.

А не присяжный патриот, который говорит: «Мы дали миру Достоевского!» Кто эти «вы», которые «дали»?

Иногда, впрочем, говорят: «Россия дала миру (и длинный список, в котором опять-таки непременно Достоевский)». Тогда – какая Россия? Какая из Россий? И какое отношение та Россия, в которой жил и работал Достоевский, имеет к России нынешней, или прошлой, или даже позапрошлой?

Потому что Россий было много. Но об этом чуть позже.

Итак. Достоевский сам себя дал России и миру. Сел за стол и написал роман, имея в виду выразить свои заветные мысли, плюс к тому заработать денег. Конечно, Достоевский творил не в пустом пространстве. Романы Достоевского были написаны в особом историческом, политическом и культурном контексте, в особой среде – человеческой, бытовой, городской, литературной, философской, какой хотите. В контексте того, что можно назвать российской цивилизацией второй половины XIX века. В ее санкт-петербургской версии.

Давайте не путать цивилизацию и тексты. Стихи, романы, картины, симфонии, научные сочинения. Здания и сооружения, фильмы и спектакли.

Тексты, однажды созданные, далее живут почти независимо от породившей их цивилизации. Их можно читать и изучать в любое другое время и в любом другом месте. Иногда бывает, что в другом месте им уютнее, чем дома. Так, например, произошло с русской литературой Серебряного века: в эмиграции она прожила еще некоторое время, пока на родине ее уничтожали и запрещали. Литература (книги и частично писатели, критики, журналисты, филологи еще той закваски) осталась, а цивилизация (социальная и культурная среда) радикально изменилась.