Тебя одну
Шрифт:
Бегу в спальню, срывая на ходу халат и пижаму. Так что до шкафа в одних трусах добираюсь. Хватаю первые попавшиеся джинсы и свитер. Спешно натягиваю. Тороплюсь, как только могу, но пальцы так сильно дрожат, что я не сразу справляюсь с пуговицей.
О носках вспоминаю только в прихожей, когда снимаю с полки сапоги.
— Плевать… — тарахчу под нос, запихивая в обувь босые ноги.
Накидываю куртку на плечи и, не удосужившись ее застегнуть, вылетаю из квартиры.
Дверь захлопывается с глухим стуком. Вздрогнув, я застываю на крыльце, будто этот звук возвратил меня в реальность, от которой я бежала.
Морозный ветер ударяет мне в лицо крупинками снега и шустро пробирается ледяными шпорами под тонкую ткань свитера.
Вцепившись в перила, я осторожно спускаюсь по засыпанным ступеням вниз.
«Куда?» — единственный вопрос в голове.
На работу — рано. В магазин — не с чем.
«Пойду, хоть погреюсь…» — принимаю решение, но не успеваю подумать, где именно, как тишину разрезает громкий звук старинного клаксона.
Сердце подпрыгивает. Ноги подкашиваются и моментально соскальзывают со ступеней. Пока я осознаю, что это всего лишь часть песни, уже неуклюже съезжаю под задорную музычку в сугроб.
За милых дам, за милых дам —
Мой первый тост и тут, и там.
В шикарный голос Шуфутинского фальшивыми нотами вплетаются пьяные, но довольные голоса соседей.
Господи… Только обед, а люди уже празднуют Восьмое марта!
И, судя по общему настроению, празднуют уже давно.
Отряхнувшись, застегиваю куртку и направляюсь в сторону супермаркета. Идти недолго, но в связи с непогодой дорога кажется бесконечной.
Мороз щиплет лицо, ветер норовит сбить с ног, снег набивается в сапоги — приятного мало.
А в ушах еще — прицепилось же! — продолжает петь Шуфутинский, напоминая что где-то там творится веселое безобразие.
Супермаркет встречает меня долгожданным теплом и соблазнительными ароматами. У кассы ругается какая-то парочка, но я не обращаю на них внимания. Растерев онемевшие от холода руки, бреду в торговый зал. Миную несколько отделов, чтобы добраться до хлебного.
Зачем?
Денег ведь все равно нет.
Дело в том, что оттуда тянутся такие божественные запахи, что ноги сами несут меня вперед. Аромат свежего хлеба, только что вынутого из печи, смешивается с благоуханием ванильной выпечки и еще чего-то сладкого и горячего.
В животе урчит, и я невольно сглатываю.
Подхожу к прилавку, будто взглядом можно утолить голод.
И вдруг словно из ниоткуда доносятся знакомые голоса. Оборачиваюсь раньше, чем соображаю, с кем столкнусь.
Аврора, Фрида, Реня, Мира, Тина и… незнакомая мне брюнетка. Незнакомая, но узнаваемая. Ее выдает выглядывающий из расстегнутого пальто округлый живот.
«Это она… Его ребенок… Его…» — мысли проносятся по сознанию беспорядочным гулом.
Прямо передо мной беременная девушка Фильфиневича.
Сердце будто проваливается куда-то вниз, оставляя пустоту, которую тут же заполняет боль. Она накатывает штормовой волной, за один приход уничтожая все до основания.
«Это его ребенок! Ее! Их!» — продолжает стучать у меня в голове молотом.
«Ты должна принять свою судьбу, Лия…»
Каким образом?
Зная, что он касался ее… Что ему было с ней так же хорошо, как когда-то со мной… Что она родит плод их страсти, и история воткнет ее чертово имя в то же генеалогическое древо, в котором уже есть мое имя… Что Дима возьмет этого ребенка на руки на правах отца и в знак принадлежности к роду даст ему свою фамилию… Что эта Белла будет кормить нового Фильфиневича грудью, как когда-то кормила свою дочь я…
Боже, как же это больно! Эта боль со звериным бешенством шманает мое нутро острыми когтями, выдирая все человеческое и скармливая эти ошметки ожесточенной от множественных ран твари.
Пепелище, которое я видела сегодня во сне на фоне того, что остается сейчас внутри меня — гребаный рай.
Я слышу, как эта тварь рычит, выворачивая мое сознание наизнанку. Чувствую, как она пытается вырваться и броситься на ту, кто является неоспоримым доказательством того, что я никогда не была единственной.
Третий раз за сутки мне хочется кричать. Кричать до тех пор, пока не разорвет легкие. Но я не могу. Тело парализовано болью. Я не в силах ни двинуться, ни произнести хоть слово.
— Лия, — толкает Мира с улыбкой Джокера. Нет, на самом деле у нее нормальная улыбка. Просто для меня все искажается. — Давай с нами на девичник! — приглашает на гулянку, вскидывая вверх руку, в которой она держит сразу две бутылки красного вина. — Зависнем перед сменой у Беллы!
Я сжимаю зубы так сильно, что во рту появляется вкус крови.
Металлический. Горячий. Липкий.
Боже, как же отвратительно они смеются!
Как будто ничего не происходит! Как будто мир не перевернулся! Как будто я не стою здесь разорванная, выпотрошенная, задыхающаяся от боли!
— Лия! — повторяет Мира, приближаясь ко мне и потряхивая бутылками, словно веселый клоун.
Я знаю, что должна что-то ответить. Сделать вид, что все нормально, что я такая же, как они. Но я не могу. Не могу.
Она стоит передо мной — реальная, живая, и каждая деталь ее присутствия уничтожает меня.
Этот живот. Эта гребаная рука на его вершине. Эта легкость в движениях, будто все в ее жизни прекрасно.
«Его ребенок… Его…» — лихорадка головного мозга не успокаивается ни на секунду, не оставляя мне ни единого шанса на спасение.
На лицах девчонок мелькает недоумение. Они не понимают, почему я молчу.
— Лия? — голос Миры становится чуть тише. Я улавливаю в нем вполне искреннее волнение. — Все нормально?
Нормально?!
Я резко отворачиваюсь. Не могу больше смотреть на них.