Чтение онлайн

Накануне зачисления в штат Наталью Николаевну принял директор школы. Переступая порог его кабинета, она, хоть и была студенткой-третьекурсницей, испытала некоторый трепет. Не потому, что была наслышана о тре­бовательности и строгости директора, с которым ей до сих пор не доводилось сталкиваться, а по другой причине. Во время педагогической практики у нее не раз возникало ощущение, если можно так выразиться, собственной не-всамделишности, которая вот-вот кому-нибудь откроется. Проще говоря, ей порой казалось, что она слишком мало изменилась за два с половиной года ученья в институте, чтобы возвращаться в школу уже воспитателем; что она почти такая, какой была, хотя и сдала с тех пор много трудных экзаменов. И поэтому, когда она, Наташа, пред­ставляется ребятам как Наталья Николаевна, то это, по­жалуй, мистификация, которую могут разоблачить.

Здороваясь с директором, она и подумала, что он мо­жет все разгадать. И с этой наивной боязнью отвечала на его первые вопросы, совершенно забыв на время то серьез­ное и зрелое, что говорила Валерию о школе, руководимой этим самым директором.

Но постепенно волнение Натальи Николаевны заменя­лось изумлением. Она никогда не посмела бы так нетороп­ливо, мягко и покровительственно потчевать кого-нибудь общими фразами, как потчевал ее сейчас директор. Не­сколько раз его прерывал телефонный звонок. Но ни разу не было досадно: перебили!.. Да и нельзя было перебить, потому что все соображения директора были и очень об­щи, и не вытекали одно из другого.

После того как он в очередной раз повесил трубку, Наталья Николаевна встала.

– Очевидно, я отняла у вас много времени, – сказала она, не чувствуя уже ничего, кроме скуки.

Директор протянул ей руку:

– Вот все это вам необходимо учесть, приступая к работе, – заключил он.

Выйдя на улицу, Наталья Николаевна вдруг останови­лась, напряженно морща лоб, как человек, обнаруживший пропажу. «Что же мне все-таки необходимо учесть?» – по­думала она, но, сколько ни старалась, ничего не могла вос­становить в памяти.

Наталья Николаевна быстро втянулась в жизнь 801-й школы. Она думала, что к своему новому положе­нию воспитателя будет привыкать постепенно. Ведь когда она была здесь на практике, лишь ребята относились к ней, как к полноценному, не отличающемуся от других педаго­гу. Сама-то она знала, что еще не учит и не воспитывает, а пробует свои силы и дает другим проверить свои умения (недаром же на ее уроках сидел и наблюдал опытный, ста­рый методист).

Теперь она – воспитатель, и никто со стороны не на­блюдает безотрывно за ее действиями, чтобы сказать по­том, какие ее слова и жесты были правильны, а какие из­лишни. Это чувство самостоятельности было в первые дни для Натальи Николаевны и радостным и немного тре­вожным.

А потом безграничная работа старшей пионервожатой настолько поглотила ее, что она просто не успевала взгля­нуть на себя со стороны. И так странно звучало, когда ее спрашивали дома: «Привыкаешь понемногу?» Она не при­выкала к работе, а разом окунулась в нее с головой.

Поначалу, когда она еще не узнала людей, которые трудились бок о бок с ней, Наталья Николаевна наивно полагала, что одна только явственно видит недостатки в своей школе. Ее глаз цепко и изумленно подмечал многое.

Прошло немного времени, и Наталья Николаевна убедилась, что есть в коллективе люди, которые не только всё видят не хуже ее, но и ведут со всем, чего она не приемлет в 801-й школе, настойчивую, трудную борьбу. При­чем борьбу совершенно открытую; неизвестно о ней было разве что только ребятам.

Наталье Николаевне как-то пришло на ум, что если б даже ее теперешней работе не предшествовала педагоги­ческая практика здесь же, если б она решительно ничего не знала раньше о 801-й школе, то и тогда смогла б опре­делить без колебаний, кто в идущей борьбе принципиа­лен и честен, а кто – нет.

Ведь Ксения Николаевна, Макар Андронович и другие педагоги, думавшие, как она, неизменно выносили важные вопросы на обсуждение открытого партийного собрания, на обсуждение педсовета – словом, желали, чтоб обо всем судил коллектив.

Андрей Александрович, напротив, предпочитал и стре­мился все важные вопросы, и спорные в том числе, ре­шать сам. Иногда он советовался с Котовой или с теми из педагогов, кто его не критиковал, для чего приглашал их к себе в кабинет.

Коллективным обсуждениям он противился под пред­логами то внушительными, то туманными и был на эти предлоги неистощим. Все это было достаточно красноречи­во само по себе, если и не вникать в суть спора, шедшего между лучшими педагогами и директором. А о сути этого спора, превратившегося в борьбу, Наталья Николаевна не смогла бы сказать четче и ясней, чем это сделала на ее глазах Ксения Николаевна.

– ...Коллектив не хочет незаслуженной славы, – го­ворила Ксения Николаевна с трибуны открытого партсо­брания. – В районе половина школ больше достойна названия лучшей школы в районе, чем наша восемьсот пер­вая. Если судить по совести, а не по проценту успеваемо­сти, наше место не первое, а одно из последних. Наша школа – горько, но правда – работает на троечку с ми­нусом.

– Я не согласен с вашей оценкой работы советской школы, – сказал Андрей Александрович. – Весьма стран­но слышать такую хулу от человека, который, казалось бы, должен представлять себе...

– Я вам не позволю меня не понять, – перебила Ксе­ния Николаевна. – Я с вами говорю не о советской школе, а о восемьсот первой школе города Москвы. Тут есть раз­ница. Советская школа завоевала свой авторитет делом. Она его завоевала десятилетиями благородной работы. Ее авторитет стоит высоко. Я далеко не все страны на земле объездила, но вот думаю: нет в мире лучше советской школы – она самая человечная.

– Так, следовательно, мы с вами думаем одинако­во! – воскликнул Андрей Александрович с широкой, хоть и несколько принужденной улыбкой. («К чему тогда весь инцидент?»)

– Повремените протягивать мне руку, – сказала Ксе­ния Николаевна. – Договорю сначала, и тогда – извольте, если не раздумаете... Беда, что у восемьсот первой школы авторитет сейчас дутый. Не делом он завоеван, а бойким словом и... – Ксения Николаевна сильнее опирается рука­ми на стол, на ее лице появляется выражение боли и гадливости, – и обманом! – заканчивает она. – Заслонять авторитетом всей советской школы недобросовестную ра­боту восемьсот первой мы не позволим!

Так резко Ксения Николаевна говорит впервые. Ната­ша догадывается об этом по лицам своих соседей. Поддержат ли парторга? Что будет дальше?.. И тотчас Наталья Николаевна ловит себя на том, что такими вопросами мо­жет задаваться зритель, читатель, тот, от кого не зависит, как будет дальше развиваться действие. А от нее отчасти зависит это! Она – полноправный член коллектива, она, во всяком случае, поддержит Ксению Николаевну!