Чтение онлайн

Тинара слушает внимательно, со своим обычным безмолвным пониманием. Только в конце спрашивает – но зачем же ты поставил на него? Как такое вообще пришло тебе в голову?

Казимир выдыхает в потолок сладкий дым и долго думает, пытаясь выбрать из ярких, перенасыщенных воспоминаний нужное.

– Тогда я думал, что помогаю ему. Не знаю, как объяснить это лучше. Мне показалось, что он расстроится, если никто не поставит. Это значило бы, что никто не оценил его мастерство. А я оценил.

– Да уж, он явно был счастлив оказаться здесь, – усмехается Тинара, – Прямо таки не мог сдержать благодарных чувств.

– Я понял, что это не так, ещё в машине. Мне больших усилий стоило не почувствовать его тогда. Все шесть часов смотрел на дорогу и медитировал.

– А может, стоило бы и почувствовать?

– Не стоило. Ты не поймёшь.… Это было очень страшно, Тинара. Я испугался того, что могу пережить те же чувства, что переживает он. Не уверен, что выдержал бы.

– Хм. И всё-таки ты позволил ему остаться.

– Две недели, не больше. Ты знаешь, той части мира нет места в нашем доме. Я ещё подумаю, как оградить от него Сэрину и отца.

– Ох, Казимир…. Не нужно решать за других. Ты ведь сам этого не любишь.

– Я забочусь о них. Не пытайся внушить мне чувство вины за это.

Несколько минут они молчат, думая о своём. Дым сигарет Казимира утекает в открытое окно, меняясь местами с ароматами моря и утренний росы на сочных молодых травах. Тяжёлые шторы уже опущены, чтобы не впустить в дом слишком много света, но солнечные зайчики всё равно бродят по стенам, и никто не обращает внимания на их присутствие.

– А ведь ему стало легче, когда ты сказал о возвращении, – задумчиво говорит Тинара, как будто сама не до конца уверена.

– Думаешь? – безразлично отзывается Казимир. – Может быть. В любом случае, это уже не важно.

Важно снова не допустить той же ошибки, – добавляет он про себя, – Я должен быть внимательнее. Строже. Особенно в эти две недели. Чтобы от его присутствия здесь ничего не изменилось.

Потому что в доме семьи Войелло больше нет места искусству.

Иоши

Оглядываясь на эти две недели сейчас, я понимаю, что мне необыкновенно повезло оказаться именно здесь, в светлом доме у моря. Останься я тогда в Театре, моя история закончилась бы куда раньше и куда трагичнее.

И дело даже не в бесконечной усталости, не в скопившейся за долгие годы злости, не в моих апатичных расстройствах. Дело в том, что у меня просто не было бы смысла идти дальше. Здесь мне удалось увидеть и принять истину, от которой я убегал всю жизнь. Ощутить разницу между моим миром и миром других людей. Впервые за многие годы по-настоящему открыть глаза.

Сейчас у меня есть время, и я хочу вспомнить всё ещё раз.

Тогда я проспал почти двое суток, что было не так уж и удивительно. Потом понадобилось много времени, чтобы собраться с силами и хотя бы встать. Распахнуть окна и ещё несколько часов пролежать на полу, наблюдая за морем через деревянные перила балкона.

Настоящее море было невероятным. Мне не доводилось видеть его раньше, а рассказы счастливцев казались неправдоподобными хотя бы потому, что они все слишком отличались друг от друга. Теперь я понимаю, что они не лгали – море действительно могло быть абсолютно разным. За две недели его облик ни разу не повторился.

Потом пришёл Казимир со своими требованиями и условиями. Он запретил мне говорить с кем-либо в его доме. Велел притворяться немым и глухим две недели. Это был странный приказ, за которым отчётливо слышалась просьба, и я не стал перечить ему – тем более что сам хотел бы этого больше всего. И сразу же начал, никак ему не ответив. Нем и глух.

Забавно, что сначала он изложил все правила, и только потом спросил, как я себя чувствую. Это я вспоминаю только сейчас, тогда его голос был просто фоновым шумом, не имеющим смысла.

Тогда всё казалось именно таким.

Мне было тяжело думать о чём бы то ни было. Моё сознание походило на пепелище, остающееся после лесного пожара. Что-то здесь сгорело или умерло, что-то ещё дымилось, от чего-то остались лишь хрупкие угольки.

Приходили какие-то люди: открывали и закрывали окна, оставляли подносы с едой, меняли мои повязки, касались моего лба. Некоторые были мне смутно знакомы (полная женщина с морщинистыми руками), некоторые были лишь размытыми безликими тенями. Это продолжалось несколько дней. Потом жар спал, и я проснулся в пустой комнате перед самым рассветом. Снаружи шёл дождь.

Тогда я спустился в сад, укутавшись в одеяло, и там встретил Честера. Старик в инвалидном кресле держал зонт над белыми астрами, пока дождевая вода омывала его лицо и грудь. Какое-то время я наблюдал за ним, а потом сел рядом в траву.

– Сегодня тебе лучше, – сказал Честер, – Хорошо.

Тогда я не ответил ему не потому, что так велел Казимир, а потому, что не хотел говорить. Но он расценил это иначе.

– Я знаю, что сказал тебе мой сын. Это очень жестоко с его стороны. Но тебе не обязательно делать так, как он хочет, Иоши.

Он представился. Честер Войелло. «Но ты можешь звать меня просто Честером». Ему не требовалось подтверждение или ответные любезности. Старик не нуждался в собеседнике. Он просто хотел быть услышанным, и каким-то невероятным шестым чувством знал, что мне нужно именно это. Слушать кого-то, чтобы всегда был фоновый, отвлекающий шум. Слушать кого-то, чтобы не замыкаться в себе.

– Эти астры посадила моя жена, Аиша. Её нет с нами уже восемь лет, а мне всё ещё кажется, что это было вчера….

И Честер рассказал мне об Аише. О том, что она любила танцевать и играла на скрипке, рисовала море. У неё были голубые глаза и золотистые волосы. Однажды она тяжело заболела, стала принимать лекарства, которые полностью изменили её характер. Ей было очень тяжело. И она бросилась с утёса в море.

– После её смерти у меня отказали ноги. Забавно: любимый человек умер, и часть меня действительно ушла вместе с ним.

В то утро я уснул под дождём, привалившись к дереву, убаюканный долгим пространным монологом старика. По всем законам мне должно было стать хуже, но к вечеру я снова проснулся без жара с одним желанием: посмотреть на море с утёса.