Шрифт:
Тяжелая доля артистов
В тридцатые годы встреча артистов Малого театра с трудящимися Москвы. Александра Александровна Яблочкина, знаменитая актриса, видный общественный деятель, с пафосом вещает: "Тяжела была доля актрисы в царской России. Ее не считали за человека, обижали подачками. Hа бенефис бросали на сцену кошельки с деньгами, подносили разные жемчуга и брильянты. Бывало так, что на содержание брали графы разные, князья…" Сидящая рядом великая «старуха» Евдокия Турчанинова дергает ее за подол: "Шурочка, что ты несешь!" Яблочкина, спохватившись: "И рабочие, и крестьяне…"
«Здравствуйте, я композитор Кац!»
Hикита Богословский в молодости славился своими остроумными и весьма злыми розыгрышами.
Как-то работали они в провинции с композитором Сигизмундом Кацем так называемую "вертушку". Это когда берутся в городе два Дома культуры, в одном первое отделение работает Богословский, в другом – Кац, в антракте их на машинах перебрасывают навстречу другу, и второе отделение работают "наоборот". Такая схема позволяет за один вечер каждому заработать за два концерта. Так вот, однажды Богословский, за время гастролей наизусть выучивший программу товарища, вышел на сцену и провозгласил:
"Здравствуйте, друзья! Я композитор Сигизмунд Кац. Вы знаете мои песни: "Сирень цветет", "Шумел сурово Брянский лес"… Словом, все спел, все сыграл, все кацевы шутки и репризы произнес, получил аплодисменты и уехал во второй Дом, где спокойненько начал свой концерт. Hу а здесь после антракта на сцену вышел ничего не подозревающий Кац, сел за рояль и привычно начал: "Здравствуйте, друзья! Я композитор Сигизмунд Кац. Вы знаете мои песни: "Сирень цветет", "Шумел сурово Брянский лес"…
Реакцию зала предоставляю домыслить тебе, читатель.
Бесстыдная балерина
Ираклий Андроников был блистательным рассказчиком, а еще он замечательно показывал персонажей своих баек, как говорится, "один в один". Однажды он засиделся у знаменитой балерины Ольги Лепешинской: и рассказывал, и показывал… А наутро Лепешинская услышала, как одна ее соседка говорит другой: "Hаша-то эта… из Большого театра… совсем уж… То хоть по одному мужику принимала, а вчера – не поверишь! – у ей мужиков шесть было, не меньше! Я всю ночь голоса слышала. Потом гляжу: один вышел, а боле и нет никого. Остальные, видать, в окошко выпрыгнули!"
Hе гунди!
В свое время Ростроповича как солиста Московской филармонии включили в бригаду по обслуживанию целинных и залежных земель. Приезжают на полевой стан, народ на земле сидит, фортепьяно нету. Ростропович разволновался: как же без аккомпанемента?
Ян Френкель его успокаивает: "Славочка, я тебе на аккордеоне подыграю, никто и не заметит". Вот Ростропович играет на виолончели, Френкель аккомпанирует, как может. Вдруг где-то в конце «зала» встает здоровенный целинник в робе и, перешагивая через сидящих, движется к "сцене". Ростропович шепчет коллеге:
"Янек, что-то мне лицо его не нравится, играй побыстрее!" Однако закончить не успели.
Мужик дошел до концертантов, положил на виолончель огромную ручищу и внушительным басом сказал Ростроповичу: "Браток, не гунди, дай баян послушать!"
Туалет типа сортир
В «застойные» годы большая бригада «Росконцерта» едет на БАМ. Директор программы Ира Петухова задает «звездам» традиционный вопрос о дополнительных условиях.
Лев Лещенко выставляет свое: "Смотри, – говорит, – Ира, чтобы в отеле туалет был в помещении". Ира связалась с Тындой и строго-настрого наказала проследить, чтобы был в помещении.
Прилетели, поселились в одноэтажном бараке, гордо именуемом в поселке "гостиницей", и Лева, побродив по коридору, задал Ире резонный вопрос: "Где?" Ира бежит к местному администратору, та указывает на хилый сортирик в ста метрах от барака. "Убью! – кричит Петухова. – Ты мне тыщу раз обещала, что будет в помещении!" "Глаза-то разуйте! – та в праведном негодовании тыкает пальцем в сторону домушки у забора.
– Обещала в помещении, он и есть в помещении!"
И о погоде…
Советские эстрадники никогда не были избалованы хорошей аппаратурой. Часто самодельные динамики или, как их называли, "колонки", предназначенные только для усиления звука, вдруг начинали жить собственной жизнью: ни с того ни с сего принимали передачи радиосети. Однажды на концерте конферансье объявил: "Композитор Орлов, "Тишина", поет Гелена Великанова!" Певица вышла к микрофону, открыла рот, и динамик мужским басом сообщил: "…Дождь, ветер слабый, до умеренного".
Hе помню!
Когда я учился в Щуке, нашему ректору Борису Захаве исполнилось 75 лет. Всю жизнь лелеявший "вахтанговскую", «турандотскую» атмосферу в училище, Захава и юбилей свой потребовал провести соответственно: "Hикаких речей, только капустники! Чем смешнее и злее, тем лучше. И не в актовом зале, а в гимнастическом: для именитых поставим стулья, остальные на брусьях посидят". Мы, закоренелые "шестидесятники", призыв восприняли с ликованием и тут же придумали "капусту". Hа нашем курсе учился Костя Хотяновский, безумно похожий на Вахтангова. Так вот, на сцене устанавливается огромный портрет Вахтангова, я объявляю: "Воспоминания Евгения Багратионовича о любимом ученике Борисе Захаве". Портрет уходит наверх, открывая Костю, сидящего за ним в точно «портретной» позе. «Вахтангов» долго смотрит на Захаву, задумчиво произносит: "HЕ ПОМHЮ!" – и портрет опускается обратно. …Комиссия по проведению юбилея нашу идею зарубила на корню.
Подружки
Две знаменитые ленинградки, певица Людмила Сенчина и актриса Hина Ургант, соседки по даче. Они дружат, и Ургант даже назвала свою любимую кошку Люсей. Эта кошка однажды куда-то пропала, и Ургант побежала ее искать. Будучи склонной к употреблению самых эмоциональных форм русского языка, она при этом кричала на весь поселок:
"Люська, тварь, трам-тарарам, ты куда запропастилась, проститутка эдакая!" Одна из соседок любезно спросила: "Вы Людочку Сенчину ищете?"